Книга Писатели и лжецы, страница 17 – Кэрол Гудмэн

Такой взгляд на мир казался мне слишком мрачным, но после того, как Аника отбила Йена и разрушила нашу дружбу, после предательства Йена, после того, как я получила в дар от острова книгу, которую превратила в орудие мести, я поняла, что́ отец имел в виду. После всего этого я не просто утратила способность доверять подруге или любимому; я перестала верить себе самой. В конце концов, как я могла так заблуждаться на их счет? «Твою подругу Анику ждет большой успех, но в ее книгах всегда будет не хватать чего-то важного, потому что этого нет в ней самой, – сказал Аргос во время собеседования в последний вечер. – На твоем месте я бы ее остерегался».

Мне не хотелось этому верить. Я принялась искать ей оправдания – в студенческие годы у Аники был печальный опыт, и теперь она не верит людям, – но Аргос лишь постучал себе пальцем по носу и сказал: «Подожди, сама убедишься».

Ждать пришлось недолго.

Тогда я не знала, что дары Эриса сопряжены с потерями. А теперь меня интересует, что Эрис еще может мне предложить. Способность прощать? Нет. И не важно, как Йен и Аника будут пытаться объяснить свой поцелуй – да и как еще его можно объяснить? – это уже ничего не изменит. И не важно, что Аника из кожи вон лезет, притворяясь, что очень рада меня видеть. Я знаю, что это притворство. Спектакль, рассчитанный на других гостей, а в конечном счете – на Аргоса. Возможно, потому она и не хотела приезжать сюда раньше остальных. Она хотела прибыть вместе со мной, чтобы показать Аргосу, что она тут главная и что она наладила со мной отношения. Ну нет. Не для того я сюда ехала, чтобы простить Анику или Йена.

Но тогда зачем я здесь?

Яхта подходит к пристани, Аника спрыгивает первой и закрепляет швартов на кнехте. Следом сходит Йен и закрепляет кормовой швартов. Капитан так бесцеремонно скидывает наш багаж на пристань, словно торопится от нас избавиться. На палубе появляется бледный и потный Сидней Нортон. Оливия, поставив одну ногу на колеблемую волнами пристань, пронзительно вскрикивает и зависает в таком положении, не в силах пошевелиться. Йен хватает ее за локоть, поддерживает и помогает выбраться на причал. Когда я ступаю на пристань, Аника протягивает мне руку помощи, но я ее игнорирую. Хоть Аника и делает вид, что мы одна команда, но я приехала сюда не друзей заводить.

— Странно, что нас никто не встречает, – удивляется Оливия, хмуро взирая на длинный лестничный марш. Она еще пятнадцать лет назад сокрушалась, какие здесь крутые лестницы. А теперь ей, должно быть, под шестьдесят. Она что, думала, что за эти годы Аргос установит канатную дорогу? Оливия с мрачной решимостью начинает карабкаться вверх.

— Аргос будет ждать нас на террасе, – сообщает Аника, пускаясь за ней следом, потом оборачивается ко мне. – Помнишь, Майя?

В ее глазах я замечаю смесь надежды с затаенным страхом. Чего она боится? Да, она явно не хотела явиться сюда в одиночку. Я вспоминаю, как мы прибыли на остров пятнадцать лет назад. Лестницы и террасы, как и сейчас, были уставлены свечами; колеблющиеся тени играли на наших лицах и на ступенях, украшенных резным изображением лабиринта; мы поднимались по этим ступеням и шепотом обменивались впечатлениями от увиденного – как дети рождественским утром обсуждают свои подарки. Аника тогда шла впереди всех, за ней Йен – он все время за ней таскался, как я раньше не замечала? – потом я и Оливия. Кто же еще? Должно быть, с нами были Сидней, та девушка Джина… а ведь был, кажется, еще какой-то детективщик в жанре «кози»^[2]? Но всех остальных я помню очень смутно: они для меня как те бледные тени, с которыми Одиссей встречался в царстве мертвых, они не могут заговорить, пока не напьются жертвенной крови. Да и все мы тогда, наверное, вполне материализовались, лишь добравшись до террасы, где Аргос, стоя между двумя монументальными статуями греческих богинь (меня потрясло, что это античные подлинники, достойные музея Метрополитен), приветствовал нас, как вернувшихся с добычей из Трои древнегреческих воинов, вручив бронзовые кубки с красным вином.