Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 42 – Элис Нокс

— Сам не понимаю, — признался я тихо. — Может, устал. Может, увидел в глазах этой девочки — не старше шести — то, что когда-то было во мне. До того, как я стал оружием. До того, как научился не чувствовать.

Молчание. Долгое.

— Король не простил, — продолжил я. — Уязвлённая гордость. Предательство лучшего воина. Он не мог этого вынести. Поэтому наложил проклятие. На меня и всех, кто последовал за мной. Превращение в камень. Медленное, болезненное, необратимое.

Слова сорвались на последнем.

Я сжал кулаки, заставил себя продолжить:

— Мы пытались снять его. Искали магов, целителей. Ничего не работало. Один за другим мои люди превращались. Каменели. Умирали, не умирая. Кориан... — я замолчал, глотнул. — Кориан был последним, кроме меня. Теперь остался только я.

Тишина легла тяжёлым пологом.

Потом она заговорила, мягко, почти нежно:

— Ты спас их тогда. Ту деревню. Это того стоило?

Я повернулся резко, уставился на неё.

Стоило ли?

Сорок три жизни за сотню. Вечность в камне за один момент милосердия.

— Не могу сказать, — выдохнул я честно. — Спроси меня снова, когда я окаменею полностью.

Верена шагнула ближе, и в глазах горела решимость, смешанная с болью.

— Не окаменеешь, — сказала она, и в голосе была не просьба, не надежда — приказ. Твёрдый, непреклонный, как будто она имела власть над самой смертью. — Потому что я найду способ! Обещаю!

И что-то в том, как она произнесла это — с такой яростной уверенностью, будто уже видела будущее, где я выжил, — заставило меня почти поверить.

Что-то сжалось в груди — жар, острый, почти болезненный.

Глупая. Наивная. Как она может обещать то, чего не знает?

Но я хотел верить. Боги, как я хотел!

— Верена...

— Нет. — Она подняла руку, останавливая меня. — Не говори, что это невозможно. Ты спас меня, когда я горела. Когда всё было кончено. Ты дал мне шанс. Теперь моя очередь.

Стояла так близко. Слишком близко. Я чувствовал тепло её тела, запах — слабый, травяной, с оттенком дыма, въевшегося в кожу.

Моя рука двинулась сама, потянулась к её лицу, но я остановился на полпути, сжал пальцы в кулак, отступил на шаг.

Нет! Не смей!

Она инструмент. Средство. Не более.

Не привязывайся. Не надейся.

— Иди отдохни, — сказал я хрипло, отводя взгляд. — Я принесу еду. Завтра продолжим.

Развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа.

Но на пороге услышал шорох — шаги, удаляющиеся в противоположную сторону, обратно к столу с книгами.

Обернулся.

Верена уже сидела, склонившись над очередным томом, пальцы скользили по страницам, лицо освещалось тусклым светом свечей.

Упрямая. До невозможности, до безумия упрямая — и что-то в этом было прекрасным. Опасным. Притягательным, как пламя, которое обещает сжечь, но ты всё равно тянешь к нему руки, потому что холод внутри невыносимее ожогов.

Я хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и качнул головой.

Безнадёжная.

Но уголок рта предательски дёрнулся вверх — почти улыбка, которую я быстро стёр.

Развернулся и ушёл, оставляя её наедине с книгами.

Шаги гулкие, усталые.

А в груди — огонь, яростный и голодный, который не должен был быть там, который я похоронил столетия назад вместе с правом чувствовать что-то, кроме боли и пустоты. Но он горел. Жёг. Разрастался с каждым её упрямым взглядом, с каждым обещанием, которое она не сможет сдержать.