Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 182 – Элис Нокс

* * *

Платье ждало меня на кровати — Дориан позаботился, конечно же.

Чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью. Тонкие линии складывались в узор, который я узнала не сразу: костяные ветви, терновник. Символы некромантии — чёрный и серебряный, смерть и магия. Он одевает меня в то, кто я есть — и в то, кем хочет меня видеть.

— Я помогу, — сказал Морикай тихо.

Я повернулась к нему спиной, собрала волосы, и его пальцы коснулись шнуровки — осторожно, медленно, словно у нас впереди была целая ночь, целая жизнь, вечность.

Каждое прикосновение обжигало нежностью.

Запомни это. Запомни его руки. После сегодняшней ночи он не захочет к тебе прикасаться.

— Верена.

— М-м?

— Ты дрожишь.

— Замёрзла, — солгала я, и ложь прошла легко, потому что была почти правдой: холод сидел внутри, под рёбрами, и не уходил с самого леса.

Он закончил со шнуровкой, но рук не убрал — опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала спиной его тепло, грозу и хвою, и что-то ещё.

Камень.

Он попытался скрыть это — выровнял дыхание, расправил плечи, — но я услышала: короткий, сдавленный выдох сквозь зубы, когда каменное крыло качнулось за его спиной.

Оно стало тяжелее. Ещё тяжелее, чем утром.

Дориан не лгал.

— Больно? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет.

Теперь солгал он. И мы оба это знали, и оба промолчали, потому что так было проще — стоять в тишине, его ладони на моих плечах, моё сердце где-то в горле, и притворяться, что впереди просто бал.

В зеркале напротив отражались двое.

Красивые и обречённые.

— Эй, — Морикай развернул меня к себе, взял лицо в ладони, и серебряные глаза искали мои. — Один вечер. Танцы, вино, музыка — его слова. А завтра последнее испытание, и всё закончится. Мы уйдём отсюда. Куда захочешь.

— Куда захочу, — эхом повторила я.

— Хоть на край мира.

На краю мира тебя ждёт камень, Морикай. Я видела, мне показали.

Геас лениво шевельнулся в горле — напоминание, ошейник, поводок.

Я встала на цыпочки и поцеловала его — отчаянно, жадно, так, как целуют в последний раз, и если он почувствовал в этом поцелуе прощание, то не понял. Только притянул меня ближе, и живое крыло укрыло нас обоих от всего мира.

От всего, кроме меня самой.

* * *

Бальный зал встретил нас светом тысячи свечей, горевших в хрустальных люстрах, отражавшихся в зеркалах, создававших иллюзию бесконечного пространства, где свет плясал и множился, превращая всё вокруг в золотую клетку.

Музыка лилась медленно, почти меланхолично — арфы переплетались с флейтами, и мелодия звучала как прощальная песня, как что-то заканчивающееся.

Фейри кружились в танце, яркие пятна шёлка и бархата сливались в калейдоскоп. Смех звенел, бокалы звякали. Весь этот гул заполнял пространство, давил на виски, не давал сосредоточиться.

Воздух был тяжёлым от запахов: вино, пряности, жареное мясо, сладкая выпечка, громоздившаяся на столах вдоль стен. Цветы, свисавшие гирляндами с потолка, источали удушливый аромат роз и жасмина.

Рука Морикая не отпускала мою — пальцы переплетены крепко, и тепло его ладони просачивалось сквозь тонкую перчатку, заземляло, не давало сорваться в панику, нараставшую с каждой секундой.

Он повёл меня вглубь зала, мимо танцующих пар, и я ощущала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, жадные до зрелища, — но не поднимала глаз, не хотела видеть, как они смотрят, что шепчут за спиной.