Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 50 – Камелия Найт

Валард Скейн. Я никогда его не видела. Узнаю сразу.

Судья немолодой, сухой, лицо гладкое, ничего не прочесть. Он читает дело ровным казённым голосом: подлог, хищение, присвоение имущества торгового дома «Хартвуд и дочь».

— Девица Хартвуд. Признаёте?

— Нет, ваша честь.

— Что намерены делать?

— Показать суду книги.

По залу проходит первый шумок. Обвиняемые в таких делах либо плачут, либо всё отрицают. Про книги никто не говорит.

Первой слово даётся истице.

Северина встаёт, промокает сухие глаза уголком платка и начинает. Голос дрожит ровно там, где надо, и падает там, где надо. Как взяла в дом осиротевшую падчерицу, полюбила как родную, а та отплатила чёрным. Как сидела ночами над отцовскими книгами, что-то шептала, что-то правила. Как из дома стал уходить товар, а следом деньги. Как честные поставщики один за другим отворачивались от опозоренного имени.

— Я долго не хотела верить, ваша честь, — говорит она, и голос пресекается очень к месту. — Она мне дочь. Но когда я разобрала руины, что она оставила, пришлось выбирать: молчать или спасти доброе имя Ансельма от вечного позора.

Стряпчий подаёт судье книги — те самые, переписанные, с моим будто бы почерком. По скамьям идёт сочувственный гул. Кто-то из купцов качает головой, глядя на меня. Вот она, обобранная вдова. А вот воровка у барьера, стоит, не плачет, и оттого только виноватее.

Я не отвечаю. Мне рано.

— Вам нечего сказать? — Судья смотрит на меня поверх переписанных книг.

— Скажу, ваша честь. После свидетеля.

Вводят Юста.

Старик идёт через весь зал, прямой, несмотря на годы, останавливается у барьера и кладёт на судейский стол две книги — не те, что подала Северина. Потёртые, с рыжими от времени корешками.

— Меня зовут Юст. Тридцать лет я был главным приказчиком дома Хартвудов и вёл его книги при жизни хозяина. — Голос тихий, но в тишине его слышно до последней скамьи. — Эти две настоящие. Те, что подала вдова, переписаны после смерти Ансельма. Я знаю точно, ваша честь. Переписать их первому велели мне.

Северина вскакивает.

— Он лжёт! Слуга, которого я выгнала за нерадивость и воровство!

— Выгнали, — соглашается Юст, не поворачивая головы. — В первую же зиму. За то, что я отказался приписать покойному хозяину долги, которых у него не было. — Он кладёт ладонь на её книги. — Это писал тот, кто согласился. — Переносит ладонь на свои. — Это писал я.

— Слово приказчика против слова вдовы. — Судья складывает пальцы домиком. — Чем докажете, что подлинные — ваши, а не подделаны вами из мести?

Вот теперь моё.

— Тем, ваша честь, что книги торгового дома по закону каждый год заверял гильдейский поверитель. Его подпись стоит внизу каждой годовой страницы. Книгу подделать можно. Подпись живого человека, что сидит в этом городе и в здравом уме, нельзя.

Вводят Бранда.

Он совсем стар, подслеповат, глуховат, идёт, опираясь на служителя. Ему подают сначала книги Юста. Он подносит страницу к самому носу, ведёт пальцем по нижней строке, шевелит губами и кивает.

— Моя, — говорит он. — Осенняя сессия. Дождь тогда лил, я помню.

Ему подают книги Северины. Он смотрит долго. Подносит ещё ближе, поворачивает к свету из высокого окна. Лицо у него медленно наливается краской.

— А это не моя, — говорит он на весь зал, и в старческом голосе прорезается настоящая обида. — Похожа, да не моя. Завиток у буквы чужой, и год я так сроду не выводил. Мою руку подделали, милорды. За сорок лет службы меня ещё никто так не оскорблял.