Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 52 – Камелия Найт

Судья читает бумаги долго. Я вижу отсюда чёрную глухую печать Обители на них — ту самую, что закрылась за мной полгода назад.

— Таким образом, ваша честь, — продолжает Скейн ровно, — женщина у барьера либо самозванка, присвоившая имя покойной, либо беглянка, самовольно оставившая святую Обитель. И в том, и в другом случае её здесь как бы нет. Мёртвая не подаёт исков. Мёртвая не свидетельствует. Мёртвую нельзя обокрасть — стало быть, и вдову не в чем винить. Всё это разбирательство, при всём моём почтении, тяжба призрака. Я лишь избавляю суд от дальнейшего конфуза.

Умно. Он не спорит с книгами. Он не защищает Северину — отодвинул её от себя одним движением, как отодвигают отыгравшую фигуру, и она это увидела: смотрит на него снизу вверх, и в глазах у неё, впервые за день, не прежний расчёт. Страх. Он бьёт ниже всех книг. Если меня нет — нет и дела. И вычёркивает он не мои доводы. Он вычёркивает меня. Той самой бумагой, которой полгода назад меня уже раз похоронили заживо.

Судья смотрит на бумаги, потом на меня, потом снова на бумаги. По его лицу я вижу: они в порядке. Печать настоящая, подписи на месте, форма соблюдена. По закону я мертва, и закон сейчас на стороне человека у колонны.

— Вы Талия Хартвуд? — спрашивает судья.

— Я Талия Хартвуд, ваша честь. И я жива — это видит весь зал. — Голос держу ровным. — Лорд Скейн прав в одном. Полгода назад меня похоронили. На бумаге. Вот на этой самой. И я прошу суд взглянуть на неё не как на запись о смерти.

— А как?

— Как на счёт.

Я подхожу к барьеру ближе, насколько пускают стражники, и говорю в тишину, не торопясь, потому что теперь спешить нельзя.

— Взгляните на две даты, ваша честь. Вот день, когда меня привезли в Обитель. Живую, здоровую — это подтвердит под присягой всякий, кто меня вёз, их четверо, и все они в этом городе. А вот день, когда внесён вклад «на помин души». Это один и тот же день. — Я жду, пока уляжется. — За упокой платят после смерти, ваша честь. Всегда. А тут заплатили вперёд. В день привоза. За здравие живой женщины внесли поминальный вклад, будто она уже в земле. Так не поминают. Так заказывают. Моя опекунша заплатила Обители за мою смерть прежде, чем я умерла. А Обитель приняла заказ и выдала расписку. Вот эту, что лорд Скейн только что подал суду. Он подал вам не доказательство моей смерти, ваша честь. Он подал вам расписку в том, что смерть мою купили заранее.

Тишину сменяет шум, резкий, злой. Судья стучит по столу, требуя порядка, но я вижу — он услышал, и услышал зал. Северина белеет до синевы. Она поняла раньше прочих: бумага, которой её только что спасали, легла петлёй на её же шею. Тот купец с первого ряда смотрит на неё уже с открытым отвращением.

— И это не всё, ваша честь. — Я не даю тишине вернуться, потому что паузой в таком зале пользуется тот, кто сильнее, а сильнее пока не я. — Опекунша моя — вдова средней руки. У неё нет и не было денег ни на такой заказ, ни на дорогих стряпчих, что переписали книги, ни на то, чтобы полгода спустя вытащить «мёртвую» в королевский суд. Всё это стоит целого состояния. За неё платил другой. Я мешала ему не как падчерица. Я мешала ему как счетовод — как человек, что умеет читать книги и знает, откуда у одного южного дома чистые деньги делаются из грязных.