Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 48 – Камелия Найт

— Три дня, — говорит он. — Мы не успеем всё.

— Всё и не надо. Надо ровно то, что перевернёт зал. — Я загибаю пальцы. — Книги Юста — они докажут, что крала Северина, не я. Письмо Ханны — оно свяжет Скейна с Гильдией и с судом. И надо выбить у них из-под ног Ортвина, иначе он не даст ни книги показать, ни письмо прочесть: он в этом зале и судья, и человек Скейна разом. Начинать надо с Ортвина.

— Как ты выбьешь старшину Гильдии за три дня.

— Не я. — Я поворачиваюсь к нему. — Купцы. Ортвин силён, пока Гильдия за ним. А Гильдия — это те самые купцы, которых он заставил подписать против меня кляузу. Им он не друг, ваша милость. Он два года торгует их судом оптом, чужому дому, и берёт с них же мзду за то, чтобы их тяжбы решались не по правде. Дай им это увидеть — и они сами снесут его со старшинства, раньше всякого суда. Купец простит взятку. Не простит, что его самого продали.

Дамиан слушает, и в лице у него медленно проступает то, чего не было весь этот чёрный день.

— И как ты дашь им это увидеть.

— Тем же письмом. — Я касаюсь его груди там, где за пазухой лежит записка Ханны, и он не отстраняется. — Только показать его надо не судьям. Судьям Ортвин рот заткнёт. Показать надо ряду. Всему купеческому ряду сразу, на сходе, при свидетелях, которых Скейн не успеет купить за три дня. Один раз громко — и назад уже не спрятать.

Он смотрит на мою руку у себя на груди. Потом накрывает её своей.

— Ты понимаешь, что если это не сработает, тебя повесят послезавтра.

— Понимаю. — Я не убираю руки. — Поэтому надо, чтобы сработало.

Мы сидим так дольше, чем нужно, на краю колодца, в чужом дворе, над которым ещё висит запах гари с Мучного ряда. Его ладонь тёплая поверх моей, и метка под ней гудит, и я думаю не о суде, не о Скейне, не о цифрах — впервые за долгое время ни о чём не думаю вообще. Просто сижу.

Дамиан наклоняется ближе. Я не отстраняюсь. Между нами остаётся ладонь, полторы, и его дыхание уже сбивается с ровного, и моё тоже.

— Талия, — говорит он. Не «госпожа Хартвуд». Не «счетовод». Талия.

И в этот самый миг во двор въезжает всадник — не тайком, не под утро, а открыто, при цветах, с факелом. Королевский. Второй за это время.

Он спешивается, спрашивает лорда Вардиса и вручает ему грамоту. Дамиан ломает печать, читает, и лицо у него застывает.

— Что там, — спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, и в них снова тот лёд, что был в первый день.

— Слушание перенесли, — говорит он. — Не через три дня. Завтра. И место сменили. Не Торговая палата. Королевский суд. — Он опускает грамоту. — Скейн понял, что Ортвин и Гильдия для тебя слабы. Он забирает дело выше. Туда, где судит не старшина, а королевский судья. И где я тебе уже не заступник — там драконов не боятся.

Завтра. Не послезавтра, не через три дня. Завтра.

Я встаю с края колодца, и там, где только что была его тёплая ладонь, делается холодно.

Времени до утра — половина ночи, и половину этой половины я трачу на дорогу к Тмарику.

Иду не одна: двое людей Дамиана впереди и позади, и сам он тенью держится через улицу, не приближаясь, чтобы нас не связали глазом. Так надёжнее. Если за мной идут — пусть думают, что я иду к воскобою за товаром, а не за тем, что решит суд.

Юст не спит. Сидит у Тмарика на кухне при одной свече, будто ждал, и по лицу видно — ждал.