Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 47 – Камелия Найт

Он не отвечает, но и не уходит. Стоит рядом, пока я не поднимаюсь с земли с доской под мышкой.

Ту ночь я не сплю — не от страха, от счёта. Раскладываю на столе то, что у меня есть, и то, чего нет. Лавки нет: пепелище, которое отстраивать месяц, а месяца до суда у меня нет. Товара нет: сгорел. Зато есть пять поставщиков, которые везут теперь мне и никуда не денутся, потому что им платят вперёд. Есть откуп Лемке, который в пепле не горит: он на бумаге, а бумага у меня в подкладке. Есть Юст с настоящими книгами, живой, спрятанный, молчащий. И есть письмо Ханны — три черты и корона на живой руке.

Считаю дальше и понимаю простую вещь. Скейн сжёг лавку, думая, что жжёт моё дело. А моё дело давно уже не в стенах. Он спалил вывеску и пустой сарай. Всё, что стоит денег и решает суд, — у меня в подкладке и в памяти. Он ударил по тому месту, где меня уже нет.

Утром я иду не отстраивать лавку. Иду к Лемке.

Старый оптовик встречает меня хмуро: слух о пожаре обошёл ряды за ночь, и я вижу, как он колеблется — не отступить ли, пока связь со мной не спалила и его.

— Дочка, — говорит он, — я тебе рад, но у тебя нет лавки. Куда я повезу соль? В золу?

— В вашу же лавку, мастер Лемке. — Я сажусь напротив. — Мне не нужны стены, чтобы держать откуп. Мне нужна ваша соль и мой счёт. Товар пусть идёт прямо к покупателям, минуя прилавок, — я свожу вас с ними напрямую, беру свою долю с оборота, а не с прилавка. Меньше стен — меньше того, что можно сжечь. Пусть Скейн палит склады. Оборот не подожжёшь.

Лемке смотрит на меня долго. Потом трёт лоб.

— Твой отец так не торговал.

— Мой отец не воевал с драконом. — Я выдерживаю его взгляд. — Времена другие, мастер Лемке. Кто держит товар в стенах — тот заложник своих стен. Кто держит его в обороте — того не поджечь. Я предлагаю вам торговлю, которую нельзя спалить. Соглашайтесь, пока я предлагаю только вам.

Он соглашается. К полудню у меня снова есть дело — без вывески, без прилавка, зато и без того, что горит. Северина теряет последнее: пока её лавка ещё стоит и торгует разбавленной солью, мой оборот идёт мимо всех прилавков, к покупателям напрямую, и растёт с каждым днём.

Дамиан находит меня во дворе подворья под вечер. Он не в духе с самого пожара — ходит, как ходит зверь по тесной клетке, и я вижу, чего ему стоит держать когти при себе, когда весь он рвётся туда, на восток, к Медным Трактам.

— Ортвин назначил слушание, — говорит он. — Через три дня.

Три дня. Я это чувствовала: Скейн торопится. Пожар не испугал меня, значит, надо кончать по закону, пока я не собрала слишком много. Три дня — это чтобы я не успела достать книги Юста, не успела развернуть письмо Ханны, не успела ничего.

— Хорошо, — говорю я.

— Что же тут хорошего.

— То, что он спешит. — Я сажусь на край колодца. — Спешат, ваша милость, когда боятся. Пока он думал, что я мелкая обвиняемая, суд был назначен через месяц, не спеша. Теперь через три дня. Значит, он понял, что я успеваю больше, чем он рассчитывал, и хочет захлопнуть крышку, пока я не встала в полный рост. Спешка — это его страх, выписанный числом. Я такое читать умею.

Дамиан садится рядом. Близко. От него всё то же — гроза и жар, — и метка на моём запястье теплеет, и я больше не делаю вида, что не замечаю.