Книга Ловелас. Том 6, страница 77 – Илья Взоров

Кон за всё это время не сказал почти ничего. Он сидел, изучал меня и молчал — и это молчание было красноречивее всех дипломатических кружев Хауге.

— Давайте я скажу прямо, доктор, — я решил не тянуть. — Вы хотите мира. Я тоже хочу мира. Мне повторные слушания и обвинения в неуважении нужны примерно так же, как вам — раскол в тылу. Так что давайте не будем изображать, будто мы враги. Мы разумные люди. Мы договоримся.

Хауге чуть заметно расслабился. Кон приподнял бровь.

— Я готов, — продолжал я, — публично сгладить углы. Сделать примирительные заявления. Более того — я дам на своей сети отдельный эфир. О том, что в трудный для страны час нельзя раскачивать лодку, что все мы, республиканцы и демократы, плывём в ней вместе, что нация должна держаться заодно перед лицом внешней угрозы. Красиво, патриотично, успокоительно. Вся страна услышит от Миллера призыв к единству вместо призыва к драке. Вам это выгодно, мне это выгодно. Могу даже добавить, что если я неподобающе вел себя на слушаниях, то прошу прощения, молодость, неопытность, все дела…

— Это было бы очень кстати, — осторожно сказал Хауге.

Кон удивленно на меня посмотрел. Он даже получал больше, чем хотел.

— Но, — я улыбнулся, — я деловой человек, доктор. А деловые люди не работают за спасибо. У меня есть встречная просьба. Совсем небольшая.

— Слушаю.

— Лицензии. — Я посмотрел ему в глаза. — У корпорации, которую я теперь возглавляю, лежит в Федеральной комиссии по связи пакет заявок на вещательные лицензии. Больше десятка городов. Они пылятся там месяцами. Я строю национальную телевизионную сеть — ту самую, между прочим, с которой я и буду обращаться к нации с призывами к единству. Так вот, было бы славно, если бы эти заявки рассмотрели. Побыстрее. Комиссия ведь прислушивается к пожеланиям администрации, не так ли?

Хауге и Кон переглянулись. И я увидел, как в глазах обоих зажглось понимание — и, я бы сказал, облегчение. Потому что торг о лицензиях им был понятен и приятен куда больше, чем все идеологические споры. С деловыми людьми в этом городе умели договариваться.

— Полагаю, — медленно проговорил Хауге, — комиссии можно будет намекнуть, что эти заявки заслуживают внимательного и скорого рассмотрения. Разумеется, в рамках закона.

— Разумеется, — согласился я. — Исключительно в рамках закона.

— И ваш эфир о единстве нации…

— Выйдет уже завтра. С меня — сплочение, с вас — лицензии. Плывём в одной лодке, гребём в одну сторону.

Кон наконец подал голос — негромко, вкрадчиво:

— А что же сенатор Маккарти, мистер Миллер? С ним вы тоже… гребёте в одну сторону?

— Передайте сенатору мои наилучшие пожелания, — я посмотрел на Кона в упор. — И скажите, что я не держу зла. Сегодня был тяжёлый день для нас обоих. Забудем. Ради единства нации.

Кон улыбнулся — тонко, одними губами. Он всё понял. И про то, что я не забуду, и про то, что он не забудет, и про то, что мы оба сейчас лжём с самыми искренними лицами. Профессионал! Когда Маккарти утопят — а достанет он очень быстро не только Белый дом, но и прессу, других сенаторов и конгрессменов — надо будет переманить к себе этого Кона. Мне такой лоббист на Холме, который знает все ходы выходы, совсем не помешает.

Мы поднялись. Ударили по рукам — все довольные. Хауге получил приручённого магната и эфир о единстве. Кон получил тактическое отступление и повод сохранить лицо Маккарти. А я получил свои лицензии — и всё это за один патриотический телеэфир, который я и так был бы рад выпустить. Лишний раз посветить в ящике физиономией никогда не помешает. Отличная сделка. Все уходили с прибылью.