Книга Ловелас. Том 6, страница 110 – Илья Взоров

От Москвы навстречу делегации прислали дипломата — молодого, лощёного, с безупречным пробором и таким же безупречным английским. Олег Трояновский, представитель Министерства иностранных дел. Лет тридцати пяти, как сказал Тэлбот, сын старого большевика-дипломата, выросший за границей, — оттого и язык, и манеры, и та непринуждённая светскость, что так редка была у советских чиновников. Умён, обаятелен, гладок. Из тех, кому доверяют говорить с иностранцами, потому что они не ляпнут лишнего и произведут нужное впечатление. Далеко пойдёт, подумал я, глядя на него.

— Господа, добро пожаловать, — он пожал руки Тэлботу, журналистам, широко и приветливо улыбаясь. — Рад приветствовать вас на пути в Москву. Прошу на борт, обед подадут в полёте.

Мы поднялись в тесноватый, но опрятный салон «Ли-2», расселись, и самолёт, порычав моторами, оторвался от берлинского поля и лёг курсом на восток. На Москву.

В полёте зубры оживились. Оказалось, добрая половина из них худо-бедно, а кто и очень прилично, говорила по-русски — Солсбери работал в Москве в войну, старик Мэлони нахватался ещё бог знает когда, дама из «Монитора» готовилась к поездке основательно. И они с азартом набросились на Трояновского — расспрашивали, спорили, прощупывали. Что теперь в Кремле? Правда ли, что курс меняется? Будет ли дальше амнистия или прикроют лавочку? Как теперь с Берлином, с Кореей? Трояновский отвечал ловко, гладко, ничего не говоря по существу, — дипломат до мозга костей, он умел проговорить десять минут и не сказать ничего, что можно было бы записать и использовать. Разговор шёл то по-русски, то по-английски, живой, азартный.

А я помалкивал.

Сидел у окна, смотрел на проплывающую внизу Европу, слушал русскую речь — родную, от которой у меня где-то под рёбрами тихо ныло, — и приглядывался. К Трояновскому. К зубрам. К тому, как они говорят, что спрашивают, чего боятся, на что надеются. Пытался понять атмосферу, поймать её на вкус. Потому что я летел не туда, куда они. Они летели в чужую, враждебную, загадочную страну. А я летел домой.

Глава 30

К моему разочарованию, Москву с воздуха я так и не разглядел.

Пока летели над Европой, солнце село, и заходили мы на посадку уже в полной темноте. Я приник к иллюминатору, надеясь увидеть с высоты огни столицы — той самой, о которой столько думал, — но внизу расстилалась чернота, редко проколотая тусклыми огоньками. Мелькнули посадочные огни — и колёса «Ли-2» коснулись бетона.

Внуково. Главные воздушные ворота Москвы. Аэродром встретил нас пронизывающим ветром, в котором, впрочем, чувствовалась весна.

И снова — досмотр. Второй за день. Уже здесь, на советской земле, основательный, неторопливый, по всем правилам. Опять дощатые столы, опять раскрытые чемоданы, опять внимательные руки, перебирающие вещи. Опять пересчитывали фотоаппараты и плёнку, опять листали каждую бумажку. Я все думал — будет ли личный досмотр или нет. Обошлось.

Наконец нас погрузили в автобусы и повезли в город — сквозь тёмные, почти пустые улицы, мимо редких фонарей, мимо тёмных громад домов, мимо портретов новых вождей на фасадах, подсвеченных прожекторами. Москва спала, огромная, притихшая, настороженная.

Привезли нас в «Националь».

И вот тут контраст был разительный. После тёмных улиц, после промозглого аэродрома — «Националь» встретил нас имперской, тяжёлой, ошеломляющей роскошью. Знаменитый исторический отель в самом центре — мрамор, бронза, хрусталь, ковры, лепнина, витражи, огромный зал ресторана под стеклянным куполом. Всё дореволюционное, дворцовое, сохранённое и вылизанное для иностранных гостей — витрина, призванная показать заезжим капиталистам, что и мы не лаптем щи хлебаем. Швейцары в ливреях, услужливый персонал, номера с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами, старинной мебелью. Роскошь напоказ, роскошь-доказательство.