Книга Ловелас. Том 6, страница 109 – Илья Взоров

Зубры притихли. Даже болтливый Мэлони помалкивал, протягивая свой паспорт с видом человека, которому не впервой. Солсбери усмехнулся краем рта — мол, знаем, проходили. Дама из «Монитора» держалась прямо. А двое незаметных людей от «агентства» подали свои документы так же буднично и спокойно, как все, — и офицер задержался на них ровно столько же, сколько на прочих, ни секундой дольше. Хорошие документы, подумал я. Чистые. Даллес своё дело знает.

Дошла очередь до меня.

Офицер взял мой паспорт, нашёл визу, поднял глаза. Задержался взглядом. Он смотрел на меня чуть дольше, чем на других, с тенью какого-то холодного любопытства, потом сверил со списком и молча вернул документ. Я улыбнулся ему самой любезной своей улыбкой.

Потом взялись за багаж.

Нас попросили выйти, и на длинном дощатом столе под навесом начался досмотр. Чемоданы открывали, солдаты и таможенник в штатском методично перебирали вещи — рубашки, бельё, бритвенные приборы, блокноты, фотоаппараты. Портотивные пишущие машинки досматривали особенно придирчиво, вертели, заглядывали внутрь. Фотоаппараты пересчитывали, записывали, сколько плёнки. Всё, что печатное, — газеты, книги, бумаги — откладывали и просматривали внимательно, страница за страницей: цензура начиналась уже здесь, на границе.

И вот тут дошли до моего чемодана.

Таможенник откинул крышку. К нему подошел второй, уже в 4 руки они начали капаться в моих вещах. Подробно, простукивая днище. Явно искали номера Ловеласа. А их там не было! Еще в Ирландии я засунул в туалете несколько журналов под ремень брюк и рубашку. Просто потому такого дешевого скандала на границе мне было не нужно. Я все-таки уже исполнительный директор Херст Корп….

Завидев задержку, к нам направился встревоженный Тэлбот.

— В чем дело, товарищи? — на хорошем русском, вообще без акцента спросил Эдвард

Товарищи его проигнорировали. Усилил напор на чемодан. И снова ничего криминального не нашли!

Досмотр закончился. Чемоданы защёлкнули, шлагбаум поднялся и за ним начался другой мир.

Восточный Берлин лежал серый, притихший, не до конца восстановленный. Обшарпанные фасады в оспинах от осколков, пустые глазницы окон, кумачовые лозунги поперёк улиц — про мир, про социализм, про дружбу народов, — портреты новых вождей. Люди на тротуарах серые, замкнутые, в поношенном, идущие быстро, глядящие в землю. Военных патрулей — много. Слишком много.

И над всем этим висело то, что я почувствовал сразу, кожей, ещё из окна автобуса. Напряжение. Тугое, как перетянутая струна. Ощущение, что весь этот город — заряженное ружьё, приставленное к виску мира. Что здесь, на этой невидимой черте между двумя половинами, сошлись лоб в лоб две армии, две системы, две вооружённые до зубов империи — и стоят, глядя друг на друга через прицел, палец на спусковом крючке. Всё готово к новой войне. Всё. Дивизии по обе стороны, самолёты на аэродромах, снаряды в стволах. Не хватает только спички. Одной искры, одного дурака, одного неверного движения — и полыхнёт так, что сорок пятый покажется репетицией.

Советский аэродром встретил нас другой атмосферой — военной, строгой, чужой. На поле, поблёскивая на весеннем солнце, стоял самолёт с красными звёздами на крыльях — «Ли-2», надёжная рабочая лошадка, наш советский родич американского «Дугласа». Возле трапа ждала встречающая сторона.