Книга Дедушка влюбился, страница 153 – Юрий Поляков

Между делом Инна сообщила, что муж Гавриловой вернулся в СССР (его обменяли на американского резидента), но вскоре легендарный нелегал развелся с верной соратницей – нашел себе молодую переводчицу, однако героическая женщина даже бровью не повела, только стала красить волосы.

Читая все это, я почему-то испытывал саднящее чувство ревности к «преемнику», хотя нас с Инной ничего не связывало, кроме трудовой дружбы, взаимовыгодных парикмахерских конкурсов и пары неловких эпизодов, вроде того, что случился в «Светлых далях». Но меня все-таки задело, как она легко нашла мне замену. Я холодно ответил, что рад за нее, и посоветовал сходить с новым другом в «Ленком» на спектакль «Красные кони на синей траве», про него взахлеб писала «Комсомольская правда».

Дослуживая последние полгода, я, как водится, оборзел и нередко срывался с однопризывниками в самоволку – до ближайшего гаштета, а это недалеко, метров триста от КПП. Наружу мы вылезали через замаскированный пролом в бетонном заборе и, озираясь, мелкими перебежками добирались до заветной цели: очень уж хотелось отменного немецкого пива с прицепом.

Полковым азиатам, а их у нас набиралось полбатареи, жить было проще: им религия категорически запрещает пить алкоголь, но они балдели от другого. Я поначалу удивлялся, как много писем получает каждый «чучмек» почти ежедневно. Они объясняли, мол, у них полкишлака родни, да и расходов никаких: написал в квадратике для марки «С/А», а там, где нужен адрес, нацарапал «в/ч п/п 47573» и смело бросай в ящик – дойдет! Так вот, им сердобольные земляки насыпали в конверты мелко перетертую коноплю. Со стороны, если знать меру, ничего не заметно: ну сел чернявый боец на корточки и закурил – имеет право. Но если присмотреться: глаза-то, как у бухого…

Однако у нас, у славян, другие свычаи-обычаи: мы, прокравшись, влетали в пустой гаштет: немцы допоздна сидят только в пятницу и субботу – в будние дни они очень рано встают и начинают работать. Орднунг!

— О, драй камераден! – увидев нас на пороге, восклицал хозяин. – Гут абенд!

— Гут, гут… Драй гросе бир! Драй дупель шнапс. Шнель! – командовал я, благо учил в школе немецкий.

— Яволь! Мит притцеп?

— Натюрлих!

— Цвай хель унд айн дункель! – Люблю, грешный, темное.

Хозяин быстро наливал три двойные порции водки, а потом долго цедил пиво с обильной, плотной пеной.

— Шнель, шнель, геноссе! – торопил я.

— Их ферштее. Айн момент, майне херрен! – хитро улыбался немчура.

Наконец мы опрокидывали стопки, быстро запивали шнапс отличным биром, бросали на прилавок алюминиевые гэдээровские монеты. Стоило это, кстати, совсем недорого: большая кружка – 30 пфеннигов, дупель шнапса вдвое дороже. Я как ефрейтор получал 18 марок в месяц, сержанты почти вдвое больше, а рядовой – 15.

Выпив, мы стремительно покидали гаштет, наверняка зная, что едва за нами закроется дверь, хозяин тут же наберет номер комендатуры и доложит, что от него только-только вышли три «совьетише зольдатен», и сделает это не из подлости, а потому что так приказано оккупационными войсками: немцы – народ исполнительный. Орднунг!

Но пока принимали сигнал и высылали наряд, мы успевали нырнуть в пролом, добраться до казармы, где верный дневальный без звука пропускал нас к койкам. Когда появлялся с обходом дежурный офицер и шарил по ярусам лучом фонарика, мы уже лежали на своих местах, стараясь дышать в подушку, и были счастливы, если не считать того, что алкоголь будит половую мечтательность.