Книга Дедушка влюбился, страница 150 – Юрий Поляков

В ответ я написал, как в клубе, напоминающем средневековый замок, крутили новую кинокомедию, где герой едет в автобусе по моей родной Домодедовской улице, и я чуть не зарыдал от избытка чувств, но сдержался, так как в армии плакс презирают. Отдав конверт почтарю, я пожалел, что слишком откровенен с Инной, но потом решил: она мой друг, а товарищу можно рассказать многое, хотя и не всё.

В письмах нельзя было упоминать, что часть стоит недалеко от Берлина, что новейшие гаубицы «Акация» нашего самоходного дивизиона могут при надобности бить снарядами с атомными боеголовками, что в полку лютует дедовщина, что «старики» чморят нас, как негров на плантации, что комбат Попов в казарменный беспредел не вмешивается, на построениях озирает шеренгу бойцов с тоской, брезгливо бормоча: «Защитнички, мать вашу!» – а по вечерами сидит в офицерском гаштете и хлещет пиво со шнапсом от безысходности.

Зато можно рассказывать, не раскрывая военных тайн, об армейском житье-бытье. Я писал, что кормят тут сытно, а в солдатской чайной можно купить молоко (30 пфеннигов за бутылку) и пить вприкуску с искусственным немецким медом (60 пфеннигов за кило). Кроме того, есть еще очень вкусное пирожное, напоминающее наш торт «Юбилейный». Всего – 15 пфеннигов.

«Страна эрзацев!» – морщился комбат Попов, он ненавидел местную водку, которую называли «глобусовкой» из-за формы бутылки.

Капитан был зол на весь мир: ему снова отказали в рекомендации для поступления в академию, к тому же из отпуска он вернулся без супруги, и это событие обсуждали на женсовете. ЧП: боевая подруга отказалась ехать с мужем к месту службы не в Воркуту, а в Германию, где магазины военторга ломятся от дефицитных товаров, каких в Москве-то днем с огнем не сыщешь, разве в «Березке» или в сотой секции ГУМа.

Однажды меня отправили в наряд на продовольственный склад дивизии, бескрайний, что твой крытый стадион. Мы заготавливали на зиму квашеную капусту. Огромная деревянная бочка (в ЦПКиО по внутренней поверхности такой же громадины гоняют мотоциклисты) была утоплена в бетонном полу на глубину подземного перехода. У края высились две кучи: одна большая – скрипучие белые кочаны, напоминающие гору черепов на картине Верещагина «Апофеоз войны», и вторая поменьше, из крупнокалиберной чищеной моркови – мечте истомившихся монашек.

Меня, как «салабона», отправили на самое дно циклопической емкости. Надев резиновые сапоги и брезентовую робу с капюшоном, я спустился по лестнице, вооруженный деревянной лопатой, такими в Москве дворники чистят снег. Наверху оставались еще три бойца. Два «черпака» без остановки кидали овощи в жерло рычащего агрегата, похожего на гигантскую электромясорубку, и вниз водопадом сыпалась бело-оранжевая стружка. Третий из наряда – «старик» – здоровенным совком сбрасывал серую крупную соль, для развлечения стараясь попасть мне на капюшон, а я все это перемешивал, разравнивал и утаптывал сапогами, постепенно, сантиметр за сантиметром поднимаясь вверх. Капуста давала сок, и я работал, стоя по щиколотку в пахучем рассоле.

Время от времени появлялся складской прапорщик, по-армейски «кусок», морщился, оценивая нашу работу, приказывал экономить морковь и не жалеть соли. Потом, держась за край бочки, он наклонялся ко мне и наставлял: «Топчи, сынок, топчи, не халтурь! Сам же будешь капустку лопать! Других витаминов у нас нет!» Я был готов поклясться, что две звездочки на его правом погоне светятся ярче, чем на левом. Объяснялось это тем, что «куски» патологически склонны к хищению казенного имущества, а выносят его в мешках, перекинув, понятно, через правое плечо, отсюда и нездоровый блеск знаков различия.