Книга Танец теней, страница 139 – Гурав Моханти

В отличие от Масхи, которая начинала биться как рыба, вытащенная из воды, стоило парам едва коснуться ее ноздрей, – и этот танец длился столько же, сколько и ее предсказание, – припадки Налы накатывали на нее намного позже, с меньшей силой. Вероятно, это было связано с тем, что, если Масха принимала целую прорву наркотика, Нала пробовала крошечные дозы. Самая худшая реакция у Налы заключалась в том, что половина ее тела деревенела и отказывалась двигаться, пусть и всего на несколько секунд: лекарство от этого паралича Нала тоже узнала в альманахе. Кровопускание.

Жаль, что это лекарство теперь превратилось в болезнь.

Ее пальцы зашарили в кармане, чтобы достать свое спасение. Ей уже не было смысла оттягивать припадок после употребления гашайна – ей было достаточно крошечного пореза. Впрочем, для нее самой… это занимало время. Больше всего, даже больше мести, Нала хотела вернуть способность плакать. Нет, Нала плакала раньше и в Меру, и в лесах, когда она еще была валка. Но, возможно, когда Бхим изранил ее тело и дух, он одновременно уничтожил ту ее часть, которая позволяла людям рыдать от боли. Паршурам должен был помочь ей это исправить. Вот ублюдок!

Особенность Паршурама заключалась в том, что история отвергла его, не прокляв. Семеро поручили ему найти Пророчество Опустошения и доказать, что это Пророчество неверно, проследив за тем, чтобы Сын Тьмы никогда не увидел голубого неба, и вот он стал человеком миссии, чьи мотивы были чисты до последней капли.

Но следует помнить одну важную вещь: у Паршурама не было никаких важных дел. А у Налы были. Ей нужно было жестоко убить пятерых царевичей Хастины, чтобы отомстить за свою семью, и поэтому ее можно было бы простить за то, что важная цель спасти мир не наполнила ее сознание мечтой о рыцарском подвиге. Каждый день она просыпалась с болезненным осознанием того, что у нее больше нет матери, что у нее больше нет семьи и что именно из-за нее они умерли самой мучительной смертью. День за днем она пыталась отточить свои навыки самостоятельно – под воздействием гашайна – с мрачным осознанием того, что друзья, которых она оставила в Меру, продолжали изучать тайные искусства. Но сама она мало что могла сделать, особенно теперь, когда у Паршурама не было на нее времени, и поэтому Нала бродила по дому, как бешеная собака, совершая бессмысленные и жестокие поступки с таким выражением лица, что любой незнакомец предпочел бы скорее поговорить с лампой, чем с ней.

Не то что с ней вообще хотело пообщаться так уж много людей. Даже до того, как ожоги опалили половину лица и падение выбило ей руку, Нала была совершенно невзрачной. Единственное – обращали на себя внимание белые пятна витилиго, разбросанные по лицу.

Сдержанные слезы, отложенные мечты, она уже не зеница ока Паршурама, а лишь сноска в тексте о путешествии чрезмерно оптимистичного Оракула и равнодушного тирана – и что тогда делать девушке. Она не могла рыдать, и потому она позволяла рыдать своей коже.

Она сделала первый порез. По руке, чуть ниже запястья, пошло легкое покалывание. Поперек алой линии выступили крошечные пузырьки крови, которые, постепенно лопаясь, побежали по руке. Довольная тем, что внутри нее есть нечто большее, чем небытие, Нала улыбнулась. Да, это было больно. Но в этом-то и был смысл. Не только потому, что это помогало при приступах гашайна. Ей нужно было выплакаться, а поскольку она не могла этого сделать, то вместо этого вырезала на своем теле эти слезы. Она вырезала на своем теле мать. Братьев. Варцина. Друзей, учителей, шрамы, Меру и наконец переставала быть грустной, злой, уродливой и нелюбимой, она вырезала все это, пока ее рука не превращалась в прекрасное зеркало преисподней.