Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 42 – Stonegriffin

Она поднялась.

— На сегодня достаточно. Практикуй слушание — каждый день, по меньшей мере час. Найди тихое место, сядь, закрой глаза. И когда поймаешь себя на анализе — остановись. Начни сначала. Снова и снова, пока не научишься.

— Это всё? — Иллидан не скрыл разочарования. — Я думал, ты научишь меня чему-то… большему.

— Я научу. Когда ты будешь готов. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Воин, который не умеет ждать — не воин. Он просто На’ви с оружием. Ты сам сказал, что вёл войны тысячи лет. Неужели за это время не научился терпению?

Иллидан промолчал. Она была права — и это раздражало его почти так же сильно, как когда-то раздражала правота Малфуриона.

— Завтра, — сказала Цахик, уже уходя. — В это же время. И принеси что-нибудь поесть — уроки на пустой желудок плохо усваиваются.

Он остался на поляне один.

Нейралини мерцало в сгущающихся сумерках, его свечение становилось ярче по мере того, как угасал дневной свет. Иллидан сидел неподвижно, глядя на дерево, и думал.

Цахик хотела, чтобы он научился «слушать без анализа». Чувствовать без защиты. Открыться тому, что больше его.

Всё это противоречило каждому инстинкту, каждому уроку, каждому опыту его долгой жизни. Он выжил потому, что анализировал. Потому, что защищался. Потому, что никогда, никому не открывался полностью.

Последний раз, когда он позволил себе быть уязвимым — по-настоящему уязвимым — был… когда? Когда он признался Тиренд в своих чувствах? Это закончилось катастрофой. Когда он поверил, что Легион может быть побеждён изнутри? Ещё одна катастрофа. Каждый раз, когда он открывался, мир бил его по этому открытому месту.

Но здесь… здесь у него не было выбора. У него не было магии. Не было демонической силы. Не было армии за спиной. Всё, что у него было — это тело юного на'ви и связь с планетарным сознанием, которое отказывалось подчиняться его воле.

Если он хотел выжить в этом мире — по-настоящему выжить, а не просто существовать — ему нужно было научиться его правилам. Даже если эти правила противоречили всему, во что он верил.

Он закрыл глаза.

Слушай, — сказал он себе. — Просто слушай.

Шелест листьев. Он не стал оценивать направление ветра. Пение птицы. Он не стал определять вид. Журчание ручья где-то вдалеке. Он не стал рассчитывать расстояние.

Он просто… слушал.

Прошла минута. Две. Три.

Его разум бунтовал. Мысли лезли, как сорняки, — о Тсу'мо, о завтрашнем дне, о том, что нужно проверить рану, о том, что он голоден. Он отталкивал их. Снова и снова, как отталкивал вражеские клинки в бою.

Десять минут. Двадцать.

Мышцы начали затекать. Он проигнорировал это.

Тридцать минут.

И тогда — на краткий миг, не дольше удара сердца — что-то изменилось.

Он не мог описать это словами. Это было похоже на то, как если бы стена, которую он не замечал, вдруг стала прозрачной. Он всё ещё слышал те же звуки — листья, птицы, вода — но теперь он слышал их иначе. Не как отдельные источники информации, а как… части чего-то целого. Как ноты одной мелодии, если использовать метафору Цахик.

И за этой мелодией — далеко, на самом краю восприятия — он почувствовал присутствие. Огромное. Терпеливое. Ждущее.

Эйва.

Он не попытался дотянуться до неё. Не попытался приказать или потребовать. Он просто… признал её присутствие. Как признают присутствие горы на горизонте или океана у берега.