Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 107 – Stonegriffin

Доброе сердце. Когда он в последний раз слышал эти слова, обращённые к нему?

Оленёнок вырос и ушёл в лес — вернулся к своим, к дикой жизни, для которой был создан. Иллидан провожал его взглядом и чувствовал что-то похожее на грусть, но и на удовлетворение тоже. Он помог. Он сделал что-то хорошее. Он был… кем-то, кем стоило быть.

А потом всё изменилось.

Война Древних. Предательство. Изгнание. Тюрьма. Тысячелетия в темноте, наедине со своей яростью и своими сожалениями. И медленно, год за годом, столетие за столетием, та часть его, которая умела заботиться просто так, без причины, без выгоды — эта часть съёживалась, усыхала, покрывалась коркой цинизма и горечи.

К тому времени, когда он вырвался из тюрьмы, её почти не осталось. К тому времени, когда он овладел черепом Гулдана — она была мертва. Похоронена так глубоко, что он сам забыл о её существовании.

И вот теперь — детёныш палулукана. Недоразвитый, полуслепой, боящийся грома. Существо, которое он подобрал умирающим, которое выкормил из собственных рук, которое выходил ночами, когда оно металось в лихорадке, которое терпеливо учил есть самостоятельно, ходить, охотиться.

Существо, которое смотрело на него как на центр вселенной. Которое следовало за ним повсюду, которое спало рядом каждую ночь, которое пищало от радости, когда он возвращался после отлучки.

Существо, которое только что искало у него защиты от ужаса, с которым не могло справиться само. И он дал эту защиту. Не задумываясь. Не рассчитывая. Просто — дал. Потому что это было правильно. Потому что по-другому он не мог.

Грум шевельнулся во сне, издал тихий звук — что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Его хвост дёрнулся, обвился вокруг ноги Иллидана — не крепко, просто касание, напоминание о присутствии.

И Иллидан понял кое-что. Кое-что пугающее. Кое-что, с чем он не знал, что делать. Теперь у него было то, что можно потерять.

Он так долго жил без этого. Так долго выстраивал свою жизнь таким образом, чтобы у него не было ничего, что могли бы отнять. Союзники — но не друзья. Подчинённые — но не близкие. Цели — но не привязанности.

Это была защита. Броня, которую он носил не на теле, а на душе. Если тебе нечего терять — тебя нельзя ранить по-настоящему. Если ты ни к чему не привязан — ничто не может тебя сломать.

Он видел, что делает привязанность с разумными существами. Видел, как сильные воины превращались в сломленные тени после потери любимых. Видел, как мудрые правители принимали катастрофические решения, пытаясь защитить тех, кто был им дорог. Видел, как любовь становилась слабостью, которую враги использовали безжалостно и эффективно.

Он сам использовал это против других, когда нужно было. Находил то, что они любили, и угрожал этому. Или уничтожал — если угрозы было недостаточно. Это работало. Почти всегда работало.

И он поклялся, что с ним этого никогда не случится. Что он никогда не даст кому-то такую власть над собой. Что он всегда останется свободным — свободным от привязанностей, от слабостей, от всего, что делает разумное существо уязвимым.

Тысячи лет он держал эту клятву. А теперь — здрасьте пожалуйста, вот вам палулукан, одна штука.

Если с Грумом что-то случится… если он заболеет, погибнет, будет убит… Иллидан не был уверен, что сможет это легко пережить. Не в том смысле, что он умрёт — он переживал потери и раньше. Но эта мысль пугала его больше, чем любой враг. Больше, чем любая битва. Больше, чем сама смерть, которую он уже пережил один раз.