Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 105 – Stonegriffin

Гром — это хищник, которого нельзя увидеть, нельзя учуять, нельзя укусить. Он приходит из ниоткуда и ударяет без предупреждения. Он такой громкий, что заглушает все остальные звуки — а для существа, которое полагается на слух больше, чем на зрение, потеря звуковой картины мира равносильна внезапной слепоте.

Молния — это смерть, которая падает с неба. Её нельзя предсказать, нельзя избежать, нельзя от неё спрятаться. Она убивает мгновенно, без боли, без борьбы — просто есть, и потом нет. Для хищника, чьё выживание зависит от способности контролировать ситуацию, это худший вид угрозы — та, против которой нет никакой защиты.

И под всем этим — одиночество. Грум чувствовал себя маленьким. Не в физическом смысле — он уже был достаточно большим, чтобы представлять угрозу для большинства обитателей леса. Но в каком-то более глубоком смысле. Маленьким и беспомощным, как в те первые дни, когда он умирал в логове, брошенный матерью, слишком слабый, чтобы выжить. Тогда пришёл странный двуногий и забрал его, и мир стал безопасным. Но сейчас этот безопасный мир рушился под ударами грома, и даже присутствие двуногого не могло полностью заглушить ужас.

Иллидан чувствовал всё это — каждую волну паники, каждый всплеск первобытного страха. И вместе с этим он чувствовал что-то ещё: то, как Грум тянулся к нему через связь, искал его присутствие, цеплялся за него как за единственный якорь в штормовом море.

Он не знал, откуда пришло то, что он сделал дальше.

Может быть, из памяти Тире'тана — той глубокой, инстинктивной памяти тела, которая хранила вещи, о которых разум Иллидана не имел представления. Может быть, из какой-то части его собственной души — той, которую он считал давно мёртвой, задавленной тысячелетиями войн и предательств. Может быть, из связи с Эйвой, которая подсказала правильный ответ через ту сеть, которую он только начинал понимать.

Он начал издавать звук.

Это не было пением — по крайней мере, не в том смысле, в каком он понимал это слово. Это не было и речью — никаких слов, никакого значения, которое можно было бы перевести. Это был просто звук: низкий, мурлычущий, ритмичный. Вибрация, которая начиналась где-то глубоко в груди и поднималась вверх, проходя через горло, резонируя в черепе, выходя наружу как нечто среднее между гудением и дыханием.

Звук, который говорил на языке, более древнем, чем любые слова. Языке, который понимали все существа, способные чувствовать вибрацию, слышать ритм, ощущать присутствие другого.

«Я здесь», — говорил этот звук. — «Ты не один. Я рядом. Я никуда не уйду».

Иллидан не прекращал гладить Грума по спине — длинными, медленными движениями, от головы до основания хвоста, от хвоста обратно к голове. Его руки двигались с ритмом, который соответствовал ритму звука, создавая единый паттерн: вибрация голоса, прикосновение руки, присутствие тела рядом.

Грум продолжал дрожать. Молнии продолжали сверкать за стенами хижины — вспышка за вспышкой, озаряя полумрак резким белым светом. Гром продолжал греметь — иногда далеко, раскатисто, иногда близко, оглушительно. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что плетёные ветви прогибались под его весом, и вода начинала просачиваться в нескольких местах, капая на пол.

Но что-то менялось.