Книга Развод. Неистинная жена генерала-дракона, страница 81 – Ангелина Сантос

— Откуда вы знаете, что со мной происходит? — спросила я.

Эллен и Северин переглянулись.

Ненавижу эти переглядки. Ненавижу, когда все вокруг знают на полшага больше меня и считают, что это можно терпеть бесконечно.

— Говорите, — сказала я. — Сейчас.

Северин выпрямился.

— Эллен знала твою мать.

Комната на секунду стала совсем тихой.

Даже боль словно отступила на шаг, давая место другому удару.

— Что?

Старуха не смутилась.

— Знала. Давно. Когда ты еще в люльке пищала и всем мешала.

Я смотрела на нее, не мигая.

— Почему вы не сказали раньше?

— А когда надо было? — резко спросила она. — Когда ты только вошла сюда и у тебя на лице было написано, что ты либо упадешь, либо кого-то зарежешь? Или когда вокруг дома уже начали бродить люди, которым ты нужна живой? Хороший был бы разговор.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что проклятая старуха была права — момент для семейных откровений у нас действительно выдался не самый мягкий.

Северин подвинул стул и сел напротив.

— Твою мать звали Эльна Олларт.

Я кивнула. Конечно, я знала, как звали мою мать. Что за идиотская фраза.

— Но ты не знала, кем она была до брака, — продолжил он.

— Не тяните.

Он посмотрел на Эллен. Та коротко кивнула.

— Она была из линии хранительниц огня, — сказал Северин.

Я уставилась на него.

Если бы не браслет, не собор и не вся эта безумная ночь, я бы, наверное, решила, что это красивая легенда для впечатлительных женщин. Но сейчас внутри меня было слишком много настоящего огня, чтобы отмахнуться.

— Объясни нормально.

На этот раз заговорила Эллен.

— Не избранные принцессы и не сказочные девы. Хранительницы — это женщины, через которых древние драконьи рода когда-то закрепляли истинные связки, подтверждали пары и вскрывали ложные ритуалы. Не все. Только некоторые линии. Потом таких женщин почти выбили, потому что они были слишком неудобны для тех, кто любил решать браки через совет, кровь и выгоду.

Я чувствовала, как леденеют пальцы.

— Моя мать была одной из них?

— Да.

— И знала, что я тоже могу...

— Надеялась и боялась одновременно, — сказала Эллен.

Она открыла шкатулку, вынула из нее маленький свернутый конверт, потемневший от времени, и положила мне на колени.

На бумаге старым почерком было написано всего два слова:

Если проснется.

У меня перехватило горло.

— Это что?

— Твоя мать оставила мне, — сказала Эллен. — Много лет назад. На случай, если у тебя когда-нибудь вспыхнет поздний браслет или пойдет отклик на драконий контур.

Я смотрела на конверт, не касаясь. Потому что уже знала: стоит открыть, и назад не будет еще на шаг больше.

— Почему она не сказала мне сама?

Эллен очень коротко, почти неуловимо смягчилась.

— Потому что думала, что успеет дольше быть рядом. А потом не успела.

Я закрыла глаза. Всего на секунду.

Мать умерла, когда мне было четырнадцать. Тихо. Быстро. С лихорадкой, которой так и не смогли дать точное имя. Я тогда помню только белое белье, запах лекарства и то, как она, уже почти не поднимая голову с подушки, велела мне никогда никому не позволять смотреть на себя так, будто моя жизнь — удобный расчет.

Тогда я думала, что это просто обида взрослой женщины на двор и чужие выборы.

Теперь уже не была уверена.

Я вскрыла конверт.

Бумага внутри была тонкая, пожелтевшая. Почерк — материнский. Я узнала его сразу по длинным прямым линиям и редким, почти сердитым нажимам.