Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 103 – Валери Овчинникова

— А если я скажу, что хочу тебя снова?

Воздух в кабинете меняется сразу.

Он смотрит на меня так, что слойка, документы, пекарня, усталость — всё на секунду уходит на задний план. Тело отвечает раньше головы. Теплом под кожей, тяжестью дыхания, памятью о его руках.

— Тогда я спрошу, это желание или способ не думать, — говорит он.

Я выдыхаю.

— Ненавижу твою разумность.

— Я могу быть неразумным. Но не тогда, когда ты просишь меня беречь твой выбор.

Встаю.

Обхожу стол.

Он тоже встает, но не касается. Ждет. И это ожидание действует на меня сильнее любых прикосновений. Я сама кладу ладонь ему на грудь. Не как вчера, когда злость толкала меня вперед. Сейчас спокойнее. Опаснее.

— Сейчас это желание, — говорю.

Он закрывает глаза на секунду.

— Марина.

— И я знаю, где я. В своей пекарне. Своей. После дня, когда ее пытались забрать. Поэтому нет. Не здесь.

Он открывает глаза.

— Хорошо.

— Но поцеловать меня можно.

Он улыбается.

— Приказ?

— Выбор.

Он целует меня медленно.

Без жадности вчерашней ночи. Без попытки перейти дальше. Его ладони остаются на моей талии, мои пальцы — на его рубашке. Поцелуй глубокий, теплый, сдержанный. Такой, от которого хочется закрыть дверь кабинета на ключ и забыть собственные слова. Но я не забываю. И он тоже.

Когда он отстраняется, я слышу, как в зале щелкает входной замок.

Мы оба замираем.

Пекарня закрыта. Все ушли. Ключи есть у меня, Лены, Ромы и аварийный комплект в сейфе, который уже пустовал.

Андрей сразу отодвигает меня за спину.

На этот раз я не спорю.

Из зала доносится медленный звук шагов.

Потом женский голос:

— Марина Викторовна? Вы здесь?

Я узнаю голос не сразу.

А потом сердце падает вниз.

Это Катя. Дизайнер, которая делала первый логотип.

Та самая, что утром прислала исходники.

Я выхожу из кабинета.

В зале стоит Катя — бледная, в дорожной куртке, с рюкзаком на одном плече. Волосы растрепаны, губы искусаны, в руках флешка.

— Простите, я взяла ключ у Лены, она меня знает. Я приехала из Москвы. Это срочно.

— Катя, что случилось?

Она смотрит на Андрея за моей спиной, потом снова на меня.

— Я нашла у себя старую переписку по логотипу. И там есть письмо, которое я тогда не поняла. От Олега Сергеевича. Двенадцать лет назад он просил меня оформить авторские права на знак не на вас.

У меня холодеют пальцы.

— На кого?

Катя сглатывает.

— На него. И еще… там в копии был Андрей Сергеевич.

— На него, — говорит Катя. — И еще… там в копии был Андрей Сергеевич.

Я стою в темном зале пекарни, в котором еще недавно пахло яблочной слойкой, усталостью и поцелуем, а теперь запах будто резко выветрился. Остался только холодный воздух от входной двери и тонкая дрожь где-то под ребрами.

Катя держит флешку двумя пальцами. Как улику. Как что-то неприятное, чего самой касаться не хочется.

Андрей за моей спиной не двигается.

Вот это плохо.

Когда человек виноват, он часто начинает говорить сразу. Объяснять, перебивать, торопливо размахивать руками и словами. Андрей молчит. И это молчание не похоже на растерянность. Скорее на то, что он уже понял, о каком письме речь.

Значит, помнит.

— Повтори, — прошу я.

Катя сглатывает. На ней дорожная куртка, под глазами тени, на кроссовках пыль. Она явно приехала не для красивого драматического выхода, а потому что всю дорогу сидела в поезде или такси и крутила в голове: сказать или не сказать. Сказала. Теперь тоже жалеет, судя по лицу.