Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 102 – Валери Овчинникова

— И моего права знать.

— Да.

Смотрю на него.

Он не отводит глаза.

— Почему ты хранил папку?

— Потому что Олег задерживал платежи. Потом закрыл долг. Я должен был убрать ее в архив и забыть.

— Но не забыл.

— Нет.

— Почему?

Пауза.

Он смотрит на мои руки. Потом снова на лицо.

— Потому что это было единственное материальное доказательство, что я когда-то помог тебе, даже если ты об этом не знала.

Вот она. Некрасивая правда. Живая. Не героическая.

— Тебе нужно было доказательство?

— Да.

— Для кого?

— Для себя.

Я молчу.

Внутри снова поднимается злость. Но уже другая. Без острого края. Мне больно, что он молчал. Мне понятно, почему. И понимание не отменяет боли. Взрослые чувства вообще не любят быть чистыми. В них всегда есть осадок, старые счета, чужие решения, секс накануне и пекарня, которую снова надо открывать завтра утром.

— Я не хочу быть женщиной, которую всю жизнь кто-то тайно спасал, — говорю.

— Ты ею не была.

— Деньги дал ты.

— Работала ты.

— Но старт был от тебя.

— Старт был от твоей мечты. Мои деньги были инструментом. Олег присвоил их как свою заслугу. Я позволил ему молчать. Вина есть у нас обоих. Но пекарню создала ты, Марина. Если бы деньги создавали бизнес, половина богатых людей умела бы печь хлеб, от которого район встает в очередь.

Слойка на тарелке пахнет яблоком и корицей. Я смотрю на нее, чтобы не смотреть на него.

— Я злюсь.

— Да.

— Еще буду.

— Да.

— Я не знаю, как теперь доверять твоей помощи.

— Тогда не доверяй помощи. Доверяй действиям. Проверяй документы. Спрашивай. Требуй. Злись. Я выдержу.

— Ты так уверен?

— Нет. Но останусь.

Поднимаю глаза.

Вот тут что-то во мне трескается. Не ломается. Открывается.

Олег столько раз уходил от разговора, что «останусь» звучит сильнее любого признания. Андрей не обещает, что ему будет легко. Не строит из себя идеального. Просто говорит: останусь.

— Ты не идеальный, — говорю.

— Нет.

— Хорошо. Идеальных я бы сегодня не пережила.

Уголок его губ дергается.

— А меня?

— Тебя тоже с трудом.

— Но переживаешь?

— Пока да.

Он опускает взгляд на слойку.

— Теперь можно?

— Что?

— Сказать, что тебе нужно поесть.

Я устало смеюсь.

— Можно.

Он придвигает ко мне тарелку.

— Ешь.

— Ты опять командуешь.

— Умоляю. Ешь.

— Так лучше.

Беру слойку. Откусываю. Тесто рассыпается, яблоко кислое, корица теплая. Рома молодец. Надо будет сказать. Если он узнает, что его слойка участвовала в разговоре о доверии, зазнается и потребует премию.

— Андрей.

— Да?

— Вчера я сказала, что это просто секс.

Он смотрит спокойно, но в лице что-то меняется. Напряжение тонкое, едва заметное. Я бы пропустила раньше. Сейчас вижу.

— Сказала.

— Сегодня это уже не выглядит просто.

— Для меня и вчера не выглядело.

— Я знаю.

— Что ты хочешь сказать?

Я кладу слойку обратно.

— Что мне страшно.

Он молчит.

— Не из-за тебя. Из-за себя рядом с тобой. Из-за того, что я могу начать опираться быстрее, чем готова. Из-за того, что ты ждал так долго, а я только вылезаю из брака, где меня годами приучали не слышать себя. Из-за того, что если я пойду к тебе, это должно быть моим выбором, а не последствиями войны.

Андрей наклоняется вперед.

— Тогда пусть будет твоим выбором. Каждый раз. Сегодня разговор. Завтра кофе. Через неделю ужин. Через месяц ничего, если ты решишь. Я не буду требовать скорость за годы ожидания.