Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 1 – Валери Овчинникова

В пять сорок утра нормальные люди спят. Ненормальные тоже спят, если у них нет пекарни, поставки сливочного масла и пекаря Романа, который в третий раз за месяц перепутал количество миндальной муки. А я стою в подсобке, смотрю на накладную и думаю, что за двадцать лет брака я научилась выдерживать многое: свекровь с ее вечным «Марина, ты слишком резко режешь салат», дочь-подростка с желанием покрасить волосы в синий цвет перед выпускным, Олега с его фразой «не начинай, я устал», налоговую проверку, сломанную витрину в субботу утром и даже женщину, которая однажды вернула круассан, потому что «он слишком хрустящий». Но вот поставщики, которые пишут одно, привозят другое и смотрят честными глазами, до сих пор способны довести меня до состояния тихой внутренней мясорубки.

— Рома, — зову я из подсобки, не отрывая взгляда от цифр. — У нас по документам восемь килограммов миндальной, а по факту шесть. Два килограмма, видимо, ушли пешком до нас и по дороге передумали.

Из зала доносится грохот противня, потом виноватое:

— Марина Викторовна, сейчас проверю!

Вот это «сейчас проверю» у мужчин вообще универсальная фраза. Муж говорил ее, когда я спрашивала, оплатил ли он счет за электричество. Рома говорит, когда в поставке не хватает продуктов. Разница только в том, что Рома потом правда проверяет, а Олег обычно забывал, потому что «у него голова забита серьезными вещами».

Интересно, чем именно была забита его голова, когда я двадцать лет помнила за всех стоматологов, дни рождения, закупки, родительские собрания и то, что у нашей дочери Алисы непереносимость на один конкретный крем для лица, после которого она в семнадцать лет чуть не устроила в ванной конец света.

Алиса, кстати, сейчас в другом городе. Учится на дизайнера, живет в общежитии, шлет мне фотографии кофе за двести девяносто рублей и пишет: «Мам, не переживай, я поела».

Я, конечно, не переживаю. Я просто пять раз перечитываю, что именно она поела, в какое время, и не состоит ли ее рацион из кофе, воздуха и чужих надежд. Ребенку девятнадцать, ребенок взрослый, но материнская часть моей головы об этом не уведомили.

Я беру ручку, ставлю галочку напротив масла, крест напротив миндальной муки и чувствую, как ноет поясница. Пекарня пахнет дрожжевым тестом, ванилью, корицей и кофе. Этот запах я люблю больше некоторых людей. Не буду уточнять каких, вдруг кто-то из них еще пригодится для раздела имущества. Хотя до раздела у нас с Олегом пока не доходило. Мы же крепкая семья. Двадцать два года брака, общий бизнес, взрослая дочь, привычные ссоры, привычные примирения, привычное «Марин, ну ты опять все близко к сердцу». Если верить Олегу, мое сердце вообще надо было давно сдать на ответственное хранение, потому что я, видите ли, слишком часто им пользовалась.

Пекарня «Теплый хлеб» открывалась в семь. Небольшая, на первом этаже старого дома, с большими окнами, деревянными столиками, витриной с выпечкой и постоянными клиентами, которых я знала лучше некоторых родственников. Вот у Нины Павловны по вторникам два багета и эклер без сахара, хотя эклер без сахара — это уже не эклер, а грустная попытка обмануть жизнь. У молодого айтишника с третьего этажа — черный кофе и булочка с маком. У женщины из салона красоты — круассан с миндалем, но обязательно «самый румяный, Марина Викторовна».