Книга Сестра милосердия, страница 80 – Мария Воронова

Она знала текст почти наизусть, и Элеонора так увлеклась судьбой английской девочки, что забыла, где находится.

Старая дева рассказывала целый день, прерываясь только на еду, прогулку и зарядку, и то Элеоноре было жаль этих перерывов. Но Елизавета Ксаверьевна оставалась неумолима:

— Необходимо строжайше соблюдать распорядок дня! — она наставительно подняла палец. — Особенно если живешь одна. И уж тем более в тяжелых обстоятельствах.

Когда Шмидт добралась до поворотного момента в судьбе гувернантки, разоблачения мистера Рочестера, дверь камеры открылась.

Элеонора, душой переселившаяся в Дженни, едва очнулась. Эта мрачная камера и охранники, стоящие в дверном проеме, вдруг показались ей нереальными.

— Вот она, благородная мамзель, — пожилой солдат, дежуривший в ночь смерти Груздевой, показал на нее пальцем.

Двое других, крупные, в грубых шинелях, были Элеоноре незнакомы. Зачем они пришли сюда? На допрос заключенных отводят конвойные, их она уже знает в лицо, а эти какие-то странные, с лютыми глазами.

— Встать! — они оглядели ее так, что мороз прошел по коже. — На выход. Без вещей.

По тому, как изменилась в лице Анна Павловна, Элеонора сразу все поняла. Елизавета Ксаверьевна спрыгнула с нар и порывисто обняла девушку.

— Шевелись, нечего тут нюни разводить, — лениво заметил один из чекистов.

Шмидт размашисто перекрестила ее, а Головина нежно погладила по голове, совсем как мама:

— Иди с богом, девочка, и ничего не бойся. Мы будем молиться за тебя.

— Спасибо вам за все, — голос едва не пресекся.

— Шагай! — солдат грубо вытолкнул ее из камеры, и Элеонора пошла, стараясь держать спину особенно прямо.

Вот и все. Сейчас этот мир исчезнет. Наверное, ей не дадут подготовиться, сразу пустят пулю в затылок… За этим поворотом… Или за следующим… Успеет ли она услышать щелчок взводимого курка?

Все, поздно думать, поздно каяться, остается только насладиться своими последними шагами на земле. Последний раз почувствовать свое дыхание, биение своего сердца… Элеонора вдруг подумала, и почему-то с досадой, что теперь никогда не узнает, чем кончился роман про Дженни Эйр. Это была настолько нелепая мысль, что она невольно усмехнулась. Видимо, это нервное. Хоть бы ее вывели на улицу! И разрешили постоять всего одну минутку…

Но ни о чем просить нельзя, и унижаться нельзя!

Как Мария-Антуанетта. Когда ее вели на эшафот, она случайно наступила палачу на ногу и сказала: простите, я сделала это нечаянно.

Элеонора стиснула кулачки: я должна принять смерть достойно. Делать то, что они велят, и ни о чем не просить.

Они повернули в светлый и прямой коридор, до поворота было метров двадцать.

За поворотом они сразу выстрелят, решила Элеонора, но у меня есть несколько секунд, пока я пройду этот путь.

Она шла, стараясь не замедлять шага, и вдруг страх исчез. В одну секунду, внезапно, как включается свет в темной комнате. «Я была, узнала себя и мир, а сейчас предстану перед Создателем, — шепнула она, — благодарю Тебя за все, о Боже, и прости, что не ценила твои дары».

«Дорогая моя сестра! Пишу тебе почти без надежды, что ты когда-нибудь прочтешь эти строки. Оказий больше не предвидится, представители Красного Креста не хотят рисковать, да их и пускают в страну все менее охотно. Макс считает, что письмами мы навредим родителям, связываться с ними можно только в одном случае — чтобы забрать их из того хаоса, что раньше звался Россией. Но отец был непреклонен тогда и, думаю, еще меньше склонен менять свое решение теперь. Он никогда не был малодушен (страх разгневать маму не считается). Мы все на что-то надеялись, а он ведь знал, дорогая сестра, что Россия гибнет, знал и все же принял это ужасное решение.