Онлайн книга «Сестра милосердия»
|
Вдруг вспомнилось, как они принимали роды с Воиновым. Она была такая молодая и глупая, даже смешно. Волновалась только о стерильности, чтобы не попало никакой заразы, и совершенно не думала о тех смертельных опасностях, которым подвергается женщина в родах. Теперь стыдно вспоминать, как она пыталась приструнить Константина Георгиевича, сходившего с ума от беспокойства. Да уж, невежество — мать решимости. Если бы она тогда знала столько, сколько он… То, собственно, что тогда? Помощи им все равно ждать было неоткуда. Удивительно, как тогда Воинов взял себя в руки, войдя к роженице, он просто излучал уверенность в себе и в благополучном исходе дела. Казалось, для него нет дела привычнее, чем принимать роды, между тем он учился на военного хирурга, и акушерство было не самой актуальной дисциплиной. Мысли улетели слишком далеко, сейчас нельзя отвлекаться от судьбы Саши и маленького. В кармане лежала полупустая пачка папирос, Элеонора не курила, но таскала ее с собой на экстренный случай. Кажется, сейчас именно такой случай, но вдруг ее не пустят обратно, если она выйдет покурить. В глазах технички читается не то чтобы злость, а желание реализовать свое право «не пущать». Наконец вышли барон с профессором. Шварцвальд с совершенно опрокинутым, пустым лицом машинально помог доктору снять халат. Элеонора услышала страшное, как звяканье инструментов, слово «эклампсия». Со своего места она не разбирала, что говорит профессор, но по виду барона все было ясно. Он придержал профессору дверь, а сам вернулся и тяжело сел рядом с Элеонорой. Выйти на улицу — значит окончательно признать, что Саши больше нет… Некоторое время они сидели молча, потом Элеонора заставила его подняться и вывела на улицу. Стояла прекрасная ясная ночь, небо погасло, но не потемнело, с набережной глухо доносился шум автомобилей, а здесь было совсем тихо. Неожиданно буйно цвел куст жасмина, казавшийся серебряным в прозрачных сумерках. Аромат его побеждал городские запахи. Недавно прошел дождь, мостовую покрывали матовые лужи, в которых можно было увидеть свою судьбу, но не отражение. Элеонора протянула Шварцвальду свои папиросы. Он дико взглянул на нее, потом опомнился, достал спички. Элеонора глубоко вдохнула горький дым и внезапно поняла, что Саши больше нет. Она никогда не почувствует вкус дыма, не увидит этого жасминового куста. Теперь для нее нет ни белых ночей, ни любви, ни предательства… Элеонора зажмурилась и очень громко подумала: я простила ей, все простила! — А как малыш? — осторожно спросила она. Барон ответил не сразу, будто не понял, о ком идет речь: — А, малыш… Мальчик, три кило. Не слишком большой вес, но вы же знаете, как Сашенька питалась всю беременность. С ним все хорошо, судороги начались уже после родов. Элеонора, могу я попросить вас пойти со мной? Нужно как-то сказать детям… — Да, пойдемте. Шварцвальд поморщился и, кажется, заплакал, но на улице этого было, слава богу, не разглядеть. — Ох, я не думал, что такое может произойти… Будто почву из-под ног… Вы уж меня простите, но я совершенно растерян. Как жить дальше? Что делать? «Как тебе дальше жить, я не знаю, а что делать, как раз понятно», — вдруг жестко подумала Элеонора и потянула барона за рукав. Десять дней ребенок провел в роддоме, и за это время Элеонора полностью оборудовала детскую комнату, перестирала и перегладила пеленки и прочее бельишко. Похоронами занимался барон, он же нашел няню через тех немногих своих великосветских знакомых, которые от него не отступились. Это оказалась мощная женщина средних лет, послужной список которой восхитил бы любого чекиста. Анастасия Васильевна, так звали няню, и не скрывала, что барон для нее — шаг вниз по карьерной лестнице. Впервые войдя в дом, она устроила Элеоноре настоящий экзамен, пересчитала все детское приданое и осмотрела все углы на предмет пыли, которая губительна для легких младенца. Не найдя к чему придраться, она величаво улыбнулась Элеоноре, будто та была неопытной горничной. |