Книга Бремя власти IV, страница 8 – Иван Ладыгин

«Самый ценный капитал — это люди… Кадры решают всё.»

И. В. Сталин

Когда я спустился в подземелья Зимнего, холодное, серое утро уже цеплялось своими когтями за шпили Петербурга. Воздух в этом месте всегда пах сыростью, тленом и отчаянием. Ступени скользили под ногами.

Бдительная стража стояла у тяжелой, окованной железом двери. Это были не арканисты в своих глупых красных мантиях, а суровые ветераны Тайного Отдела Рябоволова Завидев меня, они молча отдали честь. Их глаза, привыкшие видеть лишь тени и предательство, скользнули по моему лицу, задержались на янтарном отсвете в моих зрачках. Я почувствовал их страх, щедро смешанный с чем-то вроде… благоговения.

Ключ с лязгом повернулся в скрипучих замках. Дверь с тяжелым стоном распахнулась, впуская меня в каменное чрево.

Внутри было темно и душно. Единственный тусклый магический фонарь бросал дрожащие тени на стены, покрытые плесенью и копотью.

Посреди камеры, прикованный цепями к стене, сидел Арсений Луначарский. Без двух кистей рук. Культи были грубо перевязаны грязной тряпкой, сквозь которую проступали бурые пятна запекшейся крови. Лицо его, всегда такое аскетичное и интеллигентное, было изможденным до неузнаваемости — землистым. Глаза, запавшие глубоко в орбиты, все еще горели тем же ледяным, пронзительным огнем. Огонь идеи, огонь поражения, огонь обреченности — не разобрать. Он поднял голову, услышав шаги. Его взгляд уперся в меня, будто скальпель, которым он недавно препарировал империю.

— Пришли напоследок поглумиться над поверженным врагом, Ваше Величество? — Хрипло пробурчал узник. Он даже попытался усмехнуться, но это вышло лишь болезненной гримасой. Потом покачал головой, цепь звякнула. — Хотя нет… Это не в твоем стиле. Ты не мелкий палач. Ты стратег. Палачи глумятся. Стратеги… приходят по делу. Или из любопытства… Ты выше всего этого.

Я остановился в шаге от него. Сырость стен, запах крови и немытого тела, холодная аура его ненависти — все это давило. Но давила сильнее тяжесть момента. Передо мной был умнейший враг, идеалист, который ошибся масштабом и ценой. Но не трус.

— Пришел выразить свое уважение, Арсений, — сказал я тихо, но четко. Звук моего голоса гулко отразился от камней. — Я думаю, перед концом твоего пути это важно. Для нас обоих.

Его глаза расширились на мгновение. Потом в них мелькнуло что-то теплое, почти человеческое. Горькая благодарность. Он кивнул, цепь снова звякнула.

— Спасибо, — прошептал он. — Не ожидал. От тебя. От… кого угодно в этих стенах. Уважение… Это дороже пощады, которую я не просил и не приму.

Он помолчал, изучая мое лицо. Его взгляд скользнул по черному императорскому мундиру, по моим плечам, по глазам, в которых, я знал, горел нечеловеческий свет.

— Ты ведь не настоящий царь, — заявил он вдруг, не как обвинение, а как констатацию факта. — Николай Соболев был слабым, изнеженным, глуповатым юношей с комплексом неполноценности перед тенью великого отца. Его психологический портрет я изучил вдоль и поперек, прежде чем поднять знамя ЛИР. Тот, кто стоит передо мной… — Он качнул головой. — Другая сущность. Древняя. Чуждая. Кто ты такой? Откуда?

Вопрос повис в воздухе. Я мог солгать. Уйти. Но перед этим человеком, перед его умом и его концом, лукавство казалось недостойным. Да и какая разница теперь?