Онлайн книга «Бремя власти IV»
|
И оно не заставило себя ждать… Стража Тайного Отдела — суровые, безликие люди в сером — вывели Луначарского на помост. Он шел медленно, но твердо. Его голова была высоко поднята. Лицо, несмотря на ужасную бледность и следы пыток, выражало ледяное спокойствие. Оковы звякали на его щиколотках. На нем была чистая, но простая рубаха с длинными рукавами, удачно скрывающими культи. Народ завопил еще громче, оскорбления стали яростнее. Кто-то швырнул тухлое яблоко. Оно угодило ему в плечо. Он даже не вздрогнул, лишь повернул голову в сторону бросившего, и на мгновение в его глазах мелькнуло то самое, знакомое презрение. Бросивший съежился и потерялся в толпе. Николай сделал шаг вперед. Наступила почти полная тишина. Она прерывалась лишь сдержанным шепотом и шарканьем ног. Он развернул свиток. Его голос, усиленный простым акустическим заклинанием, прозвучал над площадью, чисто, молодо, но крепко: — Арсений Викторович Луначарский! Вы предстали перед судом Российской Империи и перед лицом ее народа! Вам вменяется в вину государственная измена, организация вооруженного мятежа под знаменем так называемой «Либеральной Истинной России», повлекшего гибель тысяч верных подданных Империи, разорение земель, поджог Москвы и попытку насильственного свержения законной власти! Вы сеяли смуту, ложь и ненависть! Вы ввергли страну в пучину братоубийственной войны! Суд постановил: признать Арсения Викторовича Луначарского виновным по всем пунктам обвинения и приговорить к высшей мере наказания — смертной казни через обезглавливание! Приговор окончателен и обжалованию не подлежит! Да свершится правосудие! Он свернул свиток. Его рука чуть дрогнула. Но он выдержал. Выдержал взгляд Луначарского, устремленный на него с эшафота. Взгляд, полный той самой древней, ледяной ясности, которую я видел в камере. Николай не отвел глаз. Палач шагнул вперед: — Последнее слово, осужденный. Говори. Луначарский обвел взглядом площадь. Толпа замерла, затаив дыхание. Шепот стих. Даже ветер, казалось, перестал свистеть. Арсений вдохнул полной грудью. — Граждане! Люди России! — Выкрикнул он и сделал паузу, собираясь с силами. — Я… прошу у вас прощения. Не за идею свободы, равенства и братства — в нее я верю до последнего вздоха. Я прошу прощения… за кровь. За ту кровь, что пролилась по моей вине и по вине моих соратников в этой безумной борьбе. За смерть невинных. За страдания, причиненные Империи. Мы хотели света… но несли огонь. Мы хотели свободы… но сеяли хаос. Простите меня… если можете. Он замолчал. Я не услышал ни криков, ни свиста. Тяжелое, гнетущее молчание повисло над площадью. Даже его ярые ненавистники на мгновение онемели. Потом палач, не дав толпе опомниться, резким, отработанным движением ударил его под колени. Луначарский рухнул перед плахой. Палач поднял топор. Солнце, выглянувшее на миг из-за туч, блеснуло на лезвии. Мелькнула короткая, страшная дуга… Топор опустился с глухим, влажным «чвяк». Голова покатилась по доскам эшафота. Тело безвольно рухнуло. Фонтан алой крови хлынул на темные доски, закапал вниз. Толпа ахнула — единым, сдавленным, ужасным стоном. Кто-то завыл. Кто-то рухнул в обморок. Кто-то истово начал креститься, бормоча молитвы. Многие просто стояли, остолбенев, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища. Смех стих навсегда. Наступила тишина. Тишина шока, оцепенения, внезапно нахлынувшего ужаса перед необратимостью смерти и тяжестью казни. Даже воздух казался густым от крови и страха. Я видел, как Николай на эшафоте сжал кулаки так, что костяшки побелели, как мел. Как Рябоволов опустил голову. Как палач бесстрастно вытер лезвие о рукав. Казнь свершилась. Но заплатил кровавую цену только Луначарский. Остальные его пособники останутся гнить в тюрьмах — смерть была слишком легкой карой для них, и слишком мощным символом для народа. Этой казни хватило. Для устрашения. Для памяти. Для отчета самой Истории. |