Книга Бремя власти IV, страница 10 – Иван Ладыгин

В его голосе тлела агония духа. Крушение всего, во что он верил.

— Принятие своих ошибок — не слабость, — сказал я твердо. — Это высший признак гражданской отваги. Немногие на нее способны. Особенно в пылу войны, когда легче умереть с криком «Да здравствует!» на устах, чем признать: «Я ошибался». Я тебя понимаю. И не виню за твою веру. Она была искренней. Но твоя жизнь… — Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Она не будет вычеркнута. Она будет вписана в историю России. С негативной точки зрения, как предупреждение о пути, ведущем в бездну. Но и с поучительной — тоже. Как пример страстной, но трагически ошибочной преданности идее. Я… я тебя буду помнить, Арсений Луначарский.

Я видел, как дрогнули его губы. Как слеза — одна-единственная — скатилась по грязной щеке. Он больше ничего не сказал. Просто закрыл глаза, откинувшись на холодный камень, всем видом показывая, что разговор окончен. Я постоял еще мгновение, впитывая мрачную атмосферу камеры, тяжесть этого прощания. Потом развернулся и вышел. Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, отрезая мир света и власти от мира тлена и конца. Последнее, что я услышал перед звоном засовов, был его сдавленный, надломленный шепот, обращенный в пустоту:

— Помнить… Какая ирония.

* * *

Я не сразу пошел во дворец. Решил прогуляться. Мне нужно было… прочувствовать. Увидеть финал этой истории не глазами императора, а глазами человека, вернее — того древнего духа, который когда-то тоже вершил суд и расправу. Я растворился в утренней толпе, закутавшись в темный, неброский плащ, плотно натянув капюшон на лицо. Невидимый. Неощутимый. Тень среди теней.

Сытный рынок тонул в шуме. Он пах рыбой, квашеной капустой и свежим хлебом. Воздух вибрировал от возбуждения, зловещего любопытства и страха. В центре площади, наскоро сколоченный из грубых досок, чернел эшафот. На нем, неподвижный, как истукан, стоял палач. Широкоплечий, в кожаном фартуке, с тяжелым топором, лезвие которого тускло поблескивало в скупом утреннем свете. Рядом с ним кучковалась группа знатных особ: Рябоволов, бледный и замкнутый в себе, с новым деревянно-механическим протезом вместо руки, несколько мрачных генералов, придворные с каменными лицами. И, конечно же, мое альтер эго. Николай.

Он стоял чуть впереди, в императорском мундире, прямой, подтянутый. Но даже с расстояния я видел мертвенную бледность его лица под легким слоем грима, неестественную скованность в позе. Его глаза, широко открытые, были устремлены на народ. Он играл свою роль — роль государя, вершащего правосудие. И играл хорошо, через силу, через ужас. Я мысленно послал ему одобрение.

— Держись, Николай. Эта часть короны… самая тяжелая.

Толпа гудела, как разворошенный улей. Крики сливались в гулкий гомон:

— Палач! Где твое милосердие⁈ — орал какой-то молодой человек с лихорадочным блеском в глазах.

— Тиран! — визжала женщина, размахивая кулаком.

— Что за дикость? Что за варварство? Головы рубить вздумал⁈ — вторил ей грузный мужик.

Но были и другие голоса, тихие, пробивающиеся сквозь шум:

— Это справедливо… — шептал старик, крестясь. — Бунтовщик… народу горя принес…

— Бог ему судья… — вздыхала старуха.

— Да замолчите вы! Скоро начнется! — перебил их кто-то с нетерпением.

А кто-то просто глухо рассмеялся, предвкушая зрелище.