Книга Трупы Большого театра, страница 57 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Степанов взялся за руль. Машина тронулась. Антон сидел рядом со следователем, по-детски положив руки на колени.

— Примите мои соболезнования, — начал Степанов.

Антон всхлипнул.

— Я бы вам посоветовал рассказать мне все, — следователь старался, чтобы голос его звучал помягче.

— Вам, наверно, Вера Молочкова говорила... — В голосе молодого человека все еще звучали слезы.

— Допустим.

— Я не хотел убивать мать. Я всего лишь хотел попугать ее. Оружие купил мой приятель, Юпитер. Я потренировался. Мне нужны были деньги, требовалось внести взнос за квартиру.

— А у своего товарища вы не могли попросить?

— У Юпитера? Это бесполезно, у него вообще нет денег.

— Значит, деньги за квартиру вносили только вы?

— Нет, вначале и он тоже. Но он ведь сирота. Пока жив был его дядя, Юпитер получал от него кое-какие средства, но когда дядя умер, парень остался на бобах. Теперь он фактически живет за мой счет. Но он все же славный.

— А могут ли у него еще появиться деньги?

— Вполне возможно. Он ведь очень перспективный балетный танцор.

Степанов подумал, что Антон так же, в сущности, доверчив и непрактичен, как и его покойная мать. Следователь припомнил, как Юпитер снимал с помощью камеры спектакль, после которого и произошло убийство.

— Ну, и каким же образом вы намеревались испугать мать?

— Я сначала вовсе не хотел пугать ее.

Но она сказала, что денег ни за что не даст. Я разозлился и стал упрекать ее в пьянстве. Слово за слово, я выстрелил. Но я уверен, что оба моих выстрела были холостыми.

— Действительно уверены?

— Да, конечно.

— Вы посмотрели, где стояла метка на барабане? Вдруг кто-то перевернул барабан или барабан случайно сам перевернулся и потому оба выстрела получились боевыми?

— Нет, нет, мать упала просто от страха. Она не была ранена.

— Да, какое-то время после вашего нападения Галина Николаевна была жива, но при падении она сильно ушиблась, а кроме того, ваш поступок спровоцировал кое-кого... — Степанов не договорил. Антон смотрел на него во все глаза. Следователю было жаль парнишку. Вдруг зазвонил мобильник Василия Никитича.

— Извините, — сказал Степанов Антону. Звонил Даниил Евгеньевич.

— Антона нужно оставить в покое. И вернись на кладбище. И еще вот что: к тебе будет деликатное поручение.

Степанов досадовал. Кто успел донести? Битнев? Овчинников? Неужели красотка Амалия? Кто-то из работников театра? Молочкова? Грушева? Кто-нибудь из людей Сафьянова?

Собравшиеся на похороны уже начали расходиться. Степанов увидел Виталика и подружек, Молочкову и Грушеву. Антон вытер глаза мятым носовым платком. И вдруг спросил почти задиристо:

— Что вы сделали с матерью? Зачем кольцо сняли?

— Какое кольцо?

— Когда отец и мать поженились, купили обручальные кольца. Мама свое никогда не снимала, а отец свое кольцо где- то посеял, в каком-то санатории. Потом они развелись. Я слышал, что потерять обручальное кольцо — дурная примета.

Вот оно что! Но Степанов не помнил, было ли кольцо на пальце у одной из женщин в палате реанимации. А все Даниил Евгеньевич виноват: то терзает звонками, то приказывает, то отменяет собственные приказы, то какие-то непонятные деликатные поручения выдумывает...

— Антон, а тогда, в театре, кольцо было на пальце матери?

— Я же говорил: мать кольцо никогда не снимала. Она даже в шутку называла себя окольцованной птицей. Кто снял кольцо?