Книга Знахарь 4, страница 50 – Павел Шимуро

Я покатал каплю между пальцами. Сок не сох на воздухе, а оставался липким, густым. Поднёс к носу и горечь усилилась, и под ней проступило ещё что-то терпкое, дубильное, как крепкий чай, заваренный втрое.

Ни в записях Наро, ни в моей памяти ничего подобного не всплывало. Это новое растение — не серебристая трава, не ива, не тысячелистник. Что-то, выросшее на границе здоровой и больной зоны, в трещине между камнями, куда проникали и здоровые, и отравленные корни.

— Горт, — позвал я. — Черепок чистый.

Он принёс. Я обмакнул палочку в сок и написал угловатыми знаками Наро, которые освоил за последние недели: «Красножильник. Восточный склон, жёлтые камни. Сок янтарный, густой, не сохнет. Горечь + смола + металл. Свойства неизвестны. Тест: капля на ослабленный мох, наблюдать 12 часов».

Отложил ветки на отдельную полку, подальше от основного сырья. В алхимии неизвестное вещество — это не подарок, а мина, и пока я не пойму, что оно делает, оно останется в карантине.

Вернулся к горшку. Мацерация шла ровно: жир вобрал первую партию серебра, поверхность мутнела, и температура держалась стабильно.

Через полчаса за стеной послышались шаги — не рабочая возня, а одинокая поступь, тяжёлая, медленная. Потом стук по бревну три раза, и голос Кирены:

— Лекарь, ты тут?

Я подошёл к щели в стене. Кирена стояла снаружи, по эту сторону, с куском вяленого мяса в руках.

— Для красных, — сказала она. — Последний кусок. Больше нету.

Я принял мясо через щель — жёсткое, тёмное, просоленное до хруста.

— Спасибо, Кирена.

Она не ушла. Стояла, глядя мимо меня, куда-то в глубину дома, где Горт стерилизовал инструменты и пар поднимался от кипящей воды.

— Девочка, — начала она, и голос дрогнул на первом слоге, а потом выровнялся. — Та, с глазами. Она ещё человек?

Я знал, о ком она спрашивала.

— Наполовину, — ответил ей.

Кирена промолчала. Её пальцы впились в дерево рядом с щелью, побелев на костяшках.

— В Корневом Изломе, — заговорила она наконец, и её голос стал глуше, будто она пересказывала не слухи, а то, что видела во сне и пыталась забыть. — Лайна сказывала… целая деревня встала и пошла. Все: дети, бабы, старики. Встали среди ночи, как по команде, и пошли. Шли и улыбались. Босиком, по камням, по грязи. Тарек видел следы на тропе — сотни босых ног, все в одну сторону — на восток.

Я смотрел на неё и чувствовал, как пересчитывается арифметика в голове. Двадцать четыре обращённых за стеной — это то, что мы видели. Но «сотни босых ног» — это не двадцать четыре и не шестьдесят. Это масштаб, при котором мой серебряный экстракт, мои одиннадцать склянок гирудина, мой горшок с плесенью и мои руки были каплей в море.

— Кирена, — сказал я. — Сколько деревень между нами и Изломом?

— Три. Каменная Лощина, Сухой Лог и Дубровник. Это если по тропе. Ежели по лесу, то ещё хуторки есть, два или три, я толком не знаю.

— Сколько народу?

Она задумалась, шевеля губами.

— В Лощине было сорок с лишком. В Логе под полста. В Дубровнике меньше — может, тридцать. Хуторки где-то по пять-семь голов. Итого… — она посчитала на пальцах. — Полторы сотни, не менее.

Полторы сотни потенциальных обращённых. Минус те, кто умер от Мора без обращения, минус те, кто успел уйти. Но даже если обратилась треть — это армия, которую частокол не остановит.