Книга Знахарь 4, страница 53 – Павел Шимуро

Дагон сидел рядом с девочкой и держал её за правую руку. Левая рука ребёнка лежала поверх шкуры, и пальцы на ней были бурыми, с подсыхающими корками на месте некроза, но костяшки порозовели, так как кровоток выше запястья восстанавливался.

Потом через лагерь, из-за навеса жёлтых, донёсся кашель — влажный, булькающий, с тем хрипом, который слышал сотни раз в реанимации и который означает одно: жидкость в лёгких. Я вытянул шею и посмотрел через щель.

Женщина с грудным ребёнком сидела на земле, согнувшись, и кашляла в тряпку. Тряпка была бурой.

Лайна уже бежала к ней, придерживая подол. Опустилась рядом, прижала пальцы к шее женщины, считая пульс по тому методу, которому я обучил её три дня назад.

— Сто десять! — крикнула она мне. — Нитевидный, чуть слышно!

Я замкнул контур. Витальное зрение показало то, чего боялся: тональность крови женщины изменилась за ночь. Вчера она была ровная, с лёгким двоением на верхних нотах — стандартная жёлтая зона. Сегодня уже появились тромбы в лёгочных артериях, которых двенадцать часов назад не было. Бурые сгустки, перекрывающие мелкие ветви, как заторы на реке. Правое лёгкое работало на треть, ведь нижняя доля уже не снабжалась кровью.

Она перешла из жёлтой зоны в красную за двенадцать часов. Не за трое суток, как я рассчитывал, а за ночь. Мор ускорялся, либо концентрация в воде выросла, либо что-то изменилось в самой сети, и болезнь, получив подпитку от усилившейся Жилы, перешла на другую скорость.

— Лайна! Гирудин, одна склянка, по губам, как с Миттом! И ивовый отвар сразу после! Быстро!

Лайна метнулась к запасам. Дагон, не дожидаясь команды, забрал младенца из рук женщины — ребёнок закричал тонко и пронзительно, и этот крик резанул по нервам так, как не резал ни один звук за всё время в лагере.

Младенец чист, я проверил — его тональность ровная, чистая, с тем звонким обертоном, который бывает только у совсем маленьких, чья кровь ещё защищена материнскими антителами. Но мать…

Женщина перестала кашлять, откинулась на шкуру и закрыла глаза. Лайна намазала ей губы гирудином осторожно, аккуратно, как я учил. Потом дала отвар. Женщина глотала с трудом, и половина стекала по подбородку, но хоть что-то попало внутрь.

Я просидел у щели до вечера, контролируя её состояние через контур. Гирудин замедлил тромбообразование, но не остановил, ведь новые сгустки формировались медленнее, однако формировались, и каждый час правое лёгкое теряло ещё немного живой ткани. Тональность крови глохла, как глохнет струна, на которую давят пальцем. К закату она стала почти неслышной.

Женщина пришла в сознание один раз ближе к сумеркам. Лайна сидела рядом, держала её за руку, и женщина повернула голову и прошептала что-то, что я не расслышал через стену. Лайна наклонилась ближе, и её лицо, которое за эти дни стало старше на десять лет, не дрогнуло ни единой мышцей. Она просто сжала руку женщины и кивнула.

Потом женщина закрыла глаза и больше не открыла их.

Бран пришёл за телом через час. Молча, не спрашивая, он завернул тело в шкуру, поднял на руки и понёс к ямам, вырытым за восточной стеной лагеря.

Младенец кричал на руках чужой женщины из зелёных, которая вызвалась кормить. Крик был тонким, монотонным, без пауз, как сигнал тревоги, который никто не может выключить. Он проникал через стену, через брёвна, через щели, и висел над двором Пепельного Корня, как дым над костром, и я слушал его, сидя на крыльце дома Наро, и считал удары собственного пульса.