Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 95 – Dimash Suleimen

Кинюша, чувствуя себя на вершине мира, просиял и шепнул Алексею: — Слушай, я, кажется, влюбился в это место!

Алексей лишь хмыкнул и вполголоса поддразнил: — Давай уже, вещай. Только не опозорь меня, оратор.

Кинюша с важным видом поднял чашу. Начал он издалека: выразил глубочайшую признательность за гостеприимство, поблагодарил за добрые слова в свой адрес, а затем плавно перешел к героическому эпосу о «спасении Степана». Само собой, свою роль в этой операции он расписал так ярко, будто в одиночку штурмовал логово разбойников.

Его красноречие лилось бурным потоком, и конца-края ему не было видно. Соседи, у которых животы уже прилипли к спинам, терпеливо слушали, из вежливости кивая головами. Мука эта продолжалась до тех пор, пока из дома не донесся звонкий детский голос: — Мам, а мам! Я уже и поспать успел, а тот дядя всё никак не замолчит!

Кинюша мгновенно залился краской. Поперхнувшись на полуслове, он неловко выпалил: — В общем… за возвращение Степана! До дна!

Двор взорвался ответным гулом. Десятки тяжелых чаш со звоном столкнулись, золотистое вино выплескивалось на столы. — До дна! — грянули мужики.

Когда чаши опустели, отец Степана решительно отодвинул кувшин от Алексея и своего сына: — Всё, хлопцы, вам хватит. Если я тебе, Алёша, еще налью, твой отец мне этого вовек не простит.

Алексей с досадой вздохнул: — Эх, дядя Игорь, я ведь только вкус почувствовал.

— Ты лучше на мясо налегай, — хохотнул тот. — Оно и сытнее, и голова завтра болеть не будет.

Глядя на Кинюшу, который уже вовсю опрокидывал вторую чарку, Алексей с доброй завистью проворчал: — Пей-пей, «герой»! Посмотрю я, как ты завтра в школу поползешь.

Кинюша, будучи парнем широкой души, не отказывал никому. Каждому, кто подходил к нему с чаркой, он отвечал взаимностью. И хотя отец Степана хитрил и наливал ему только половину, через пятнадцать минут, после дюжины таких «половинок», Кинюша окончательно «поплыл».

Пьянел он странно: не буянил, не плакал, а просто стоял посреди двора и оглушительно хохотал над чем-то своим. Сначала гостям это казалось забавным, но когда хохот стал беспрерывным, стало немного не по себе. Алексей поднялся со скамьи: — Час поздний, господа. Пора мне этого соловья домой тащить, а то закроют ворота в поместье — и будем под забором ночевать.

Соседи, знающие суровость нравов в господских домах, не стали их задерживать и вышли провожать. Мужики тут же вызвались помочь донести Кинюшу, но Алексей, придерживая пошатывающегося брата, лишь махнул рукой: — Ничего, он еще на своих двоих перебирает. Возвращайтесь к столам, празднуйте!

Отец Степана всё же не выдержал и велел сыну проводить их. Так они и шли до самых ворот поместья Морозовых: Алексей под одним боком у Кинюши, Степан — под другим, а сам Кинюша продолжал изредка сотрясать ночной воздух своим победным смехом. Только когда за ними захлопнулась тяжелая калитка, Степан отправился восвояси.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона.

В городе наступил тот самый час, когда стройки затихают, лавки закрываются, а рабочие и мастеровые спешат домой, мечтая лишь о миске горячей каши и отдыхе.

Посреди этой суеты, широко расставив ноги и покачиваясь, точно огромный краб, шествовал молодой человек с блаженной улыбкой на лице. Он вежливо, по-дружески приветствовал каждого встречного. Если кто-то удостаивал его взглядом, он расплывался в радостной улыбке, а если взгляды встречались, томно тянул: — Ой, противный…