Книга Обожженная изменой. Выбор шейха, страница 107 – Виктория Волкова

На оперативной работе я вижу много горя и трэша. Давно привык. Но сейчас меня реально трусит от обычного дерева, невесть как выжившего в пустыне.

— Это здесь. Тормози, — командует Ясмин и первая выбирается из машины. За ней идем мы с Али. Молчим. Тут любые разговоры бесполезны.

Оглядываю безжизненный пейзаж, больше похожий на марсианский. Огромная выжженная солнцем равнина. И ни души. Даже живности никакой. Только песок и палящее солнце. Глаза начинают слезиться. А душа словно с обрыва обрывается вниз.

Мама… Она тут шла? Как она тут оказалась, бл. дь?

— А где стоял лагерь бедуинов? — глухо спрашивает сестру Али. Видимо, до сегодняшнего дня тоже верил в сказку о прекрасной шейхе Мунисе.

— Не знаю, — утирая слезы, огрызается Ясмин. — Ее преследовали всадники… На верблюдах. Наверное, далеко успела уйти. Бедуины не сразу хватились. Надо отца спросить… Он посылал туда людей. Весь лагерь спалили.

— Ну и правильно, — с мстительной улыбкой соглашается Али. И тут я с ним согласен. Да я бы сам удавил ту тварь, что посмела сотворить такое с моей матерью. Но, кажется, Рашид поквитался сам. И если он Маню оставил в живых, значит, она не при делах.

— Страшное место, — подойдя к дереву, веду пальцами по шершавой коре.

— Да, — сглатывает слезы Ясмин. — Я сюда приезжаю, когда накатывает депрессия. Постою с минуту, подумаю о собственных бедах, ничтожных по сравнению с тем, что пережила наша Муниса, и меня отпускает.

— У тебя депрессия? — фыркает Али. Хочет еще что-то сказать, но отвлекается на телефон, тренькающий в руке.

Поворачивается спиной, напряженно разговаривая с кем-то. А я обвожу немигающим взглядом пустыню и до конца не могу поверить. Мама брела здесь. Голодная и босая… Стремилась к нам.

Нет, у меня нет к ней претензий или вопросов. Но почему за двадцать с лишним лет она не дала о себе знать? Если куча людей работала на нее, они втирались к нам в доверие, прикрывались благими делами, а сами стучали моей матери, захотевшей остаться невидимой.

Почему, мать его? Она же путешествовала по миру. Была в Европе. С какого хера мне рассказывать, что не могла? Вариантов масса. Просто не захотела злить Рашида. Побоялась… А нам тоже несладко пришлось.

— Возвращаемся, брат, — кладет мне ладонь на плечо Али. — Отец велел срочно прибыть во дворец.

— Лейла? — словно раненая, вскрикивает Ясмин. Зажимает рукой рот.

— Она ушла от нас, — тихо объявляет Али. А у самого в глазах слезы стоят. — Нужно ехать, — бежит он к машине.

— У нас положено хоронить до заката, — поясняет мне на ходу Ясмин.

Прыгаем в тачку. Али жмет на газ и стартует, словно на Формуле-1. Машина летит по трассе. Брат, сцепив зубы, мрачно смотрит вперед. А сзади всхлипывает Ясмин.

И меня корежит от мыслей и странного двоякого чувства. С одной стороны, очень жалко маму. Ко всем ее бедам еще смерть ребенка прибавилась. А с другой…

Есть же мы с Иркой! Живые, здоровые, любящие. Почему с нами так? За что?

Тачка влетает на территорию дворца. Тормозит около белых мраморных ступеней какого-то приватного входа. Али выскакивает первым, отдает ключи охраннику. Бежит вперед. Но тормозит около самой двери.

Ждет Ясмин, наверное.

— Пойдем, брат. Ты с нами, — роняет жестко и безоговорочно. — Семья должна быть вместе.

Демонстративно оглядываю себя. Мятая майка, провонявшаяся потом, старые джинсы, истоптанные кроссовки. Остальная одежда в Дубайской гостинице. Но там тоже ничего приличного нет.