Книга Нарушу все твои законы, страница 35 – Татьяна Бэк

Тишина была такой абсолютной, что даже в ушах зазвенело. Потом её разорвал крик Ани: «Нет! Это несправедливо!». Кто-то из публики ахнул. А я… я онемела. Всё, ради чего боролась, все риски, вся моя вера в закон – всё это рухнуло в одно мгновение.

Я подняла глаза на Марка, тот уже смотрел на меня. И в его взгляде не было ни удивления, ни страха, – лишь глубокая, бездонная печаль. И… раскаяние. Он медленно покачал головой, словно говорил: «Прости. Не смог иначе».

Охранники подошли к нему, чтобы взять под стражу. Марк позволил надеть наручники, словно не замечая происходящего, его взгляд не отрывался от меня. В последний момент, прежде чем его увели, губы моего подзащитного, обычно изогнутые в насмешливой ухмылке, сложились в едва уловимую, горькую улыбку. И он беззвучно прошептал то, чего мы так и не успели сказать друг другу при свете дня: «Люблю».

Ирма

Даже не помню, как добралась до квартиры Марка. Память причудливо нарезала окружающий мир кусками: ледяное лицо судьи, щелчок наручников на запястьях подзащитного, его последний взгляд. А потом – уже ключ в замке, скрип двери, запах.

Его запах…

Мне показалось, что я пропустила удар, но втянула воздух, словно дикий зверь, почувствовавший родной аромат. Свежий, с оттенком дорогого геля для душа, с нотками кожи и чего-то неуловимого, что было просто Марком. Квартира, которая за несколько недель стала нашим убежищем, теперь была пустой, дорогой коробкой, – слишком тихой, слишком чистой, слишком безжизненной.

Я сделала шаг, другой, едва ступаю, ноги подкашивались. Не в силах держаться, оперлась о косяк, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым и тяжёлым, как будто состоял из этой проклятой тишины и запаха моего мужчины. Казалось, во всём мире больше не осталось кислорода, пригодного для дыхания. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, как всегда. «Ты адвокат, Ирма. Соберись. Нужно думать, подавать апелляцию, действовать, а не поддаваться унынию!»

Но внутри меня словно что-то сломалось. Трещина, давно наметившаяся, пошла по всей конструкции, и разом рухнули все внутренние укрепления, которые возводила годами. Не стало «адвоката Ирмы Петровны». Осталась просто женщина, у которой только что на её глазах увели того, кого она… любила. Да, любила. Признаться в этом теперь, когда Марка уже не было рядом, было и горько, и страшно. Почему не сказала ему об этом раньше?

Истерика накатила как медленный, неотвратимый прилив. Сначала просто задрожали руки. Потом предательская дрожь пробежала по всему телу. Я обхватила себя за плечи, пытаясь удержать, сжать в кулак эту тряску, но было поздно. Слёзы потекли сами – тихие, обильные, беззвучные. Потом к ним добавились судорожные всхлипы, которые уже не могла заглушить.

Я рухнула на диван, в то место, где мы вчера ещё завтракали, и упрямый парень смеялся, уговаривая меня доесть яичницу, словно непослушную девочку. Теперь здесь была только я. И пустота.

«Один год шесть месяцев». Цифры вертелись в голове, кололи меня, как острые осколки. Полтора года. Пятьсот сорок семь дней. Это не смертный приговор, это хуже: медленное, ежедневное умирание – свободы Марка, его духа, нашей едва начавшейся привязанности.

Нет, я должна была что-то делать, действовать. Мой профессиональный мозг, заглушая рыдания, выдавал инструкцию: «Собрать Марку вещи на СИЗО. Тёплые, простые. Туалетные принадлежности. Деньги на счёт». Автоматизм, спасательный круг в этом море боли.