Книга Речной Князь. Книга 3, страница 89 – Тимофей Афаэль

Каторжане поднялись с палубы и снова бросились на своих мучителей. Теперь их было не остановить. К их голым рукам и заточкам добавились тридцать ушкуйников с топорами и самострелами. Наёмников зажало между двух стен, которые стремительно сходились, не оставляя места ни для манёвра, ни для бегства.

Чернобородый здоровяк-раб с отнятой саблей оказался рядом с Буриломом. Они пошли вместе, плечом к плечу, будто воевали так всю жизнь. Атаман рубил топором, здоровяк сёк саблей, и перед ними расступались, потому что устоять против этих двоих было всё равно что встать на пути у взбесившихся лосей.

Кряжистый мужик с клеймом на щеке добрался до надсмотрщика с плетью. Он бил его железной заточкой в лицо, раз за разом. Надсмотрщик уже давно перестал дёргаться, но мужик не останавливался.

Мы с Бесом поднялись на кормовую надстройку. Последних пятерых наёмников зажали в угол. Они сбились спинами, закрылись щитами. Бес ударил слева, я справа, мы синхронно рванули их щиты на себя, и в образовавшуюся брешь тут же хлынула толпа каторжан. Их просто порвали.

Последнего наёмника сбросили с надстройки на нижнюю палубу. Он ещё пытался встать, опираясь на обломок сабли, но на него навалились вчетвером, и он лёг навсегда.

Тишина обрушилась на корабль внезапно, сменив звон стали и крики. Слышно было только тяжёлое дыхание десятков людей да плеск воды о борта.

Я вытер лезвие топора о штаны убитого бусурманина и прошёл на самую корму, под разорванный навес.

Там, на дорогих коврах, лежал толстый, богато одетый человек. Его лицо его превратилось в кровавое месиво с пустыми глазницами. Над ним возвышался рослый, жилистый русич. В опущенной руке он сжимал окровавленную заточку. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. На его суровом лице читалось странное опустошение словно он жил только ради этого мгновения, и теперь не знал, что ему делать дальше.

Бурилом вытер топор и огляделся. Палуба корабля лежала перед нами, залитая кровью и заваленная телами. На ней стояли вперемешку наши мужики в кольчугах и полуголые, измождённые каторжане. Все молчали и смотрели друг на друга.

— Кончено, — хрипло сказал Атаман.

Ветер шевелил разорванный шатёр. Далеко за кормой догорал передний струг, и чёрный дым поднимался в спокойное, закатное небо.

Свистнет в воздухе стрела, запоёт струна,

Кому — с золотом мешок, кому — тишина.

Мать сыра-земля тесна, а вода вольна,

Выпьем чашу смертную с братушкой до дна!

Я почувствовал ногами, как течение разворачивает корабль боком и тащит на песчаную косу.

— Кошку в воду! — заорал я с кормовой надстройки. — Кошку за борт, сносит на мель!

Мужики внизу стояли на залитой кровью палубе среди тел и ещё не вернулись из боя. Руки сжимали оружие, глаза бегали.

— Слыхали Кормчего⁈ — Бурилом рявкнул так, что каторжане шарахнулись. — Кошку за борт! Шевелись, потом отдышитесь!

Лыко и Рубец кинулись к носу, нашли кошку и перевалили через планширь. Канат рванулся, корабль дрогнул и встал.

— Ключи с мертвяков снимайте! — крикнул я. — Кандалы вскрывать! И за борт никого не кидать! Течение трупы вниз унесёт, округа прознает! На нос складывайте, на берегу закопаем!

Каторжанин, подхвативший тело наёмника, остановился, посмотрел на меня и положил обратно.

— Тряпки тащите! — подхватил Бурилом. — Воду ищите, людей поить! Живо!