Книга Речной Князь. Книга 3, страница 92 – Тимофей Афаэль

Бурилом посмотрел на меня и оскалился. В этом оскале было что-то тёплое и хищное одновременно, как у старого волка, который видит, что молодой не только охотиться научился, но и шкуру снимать не забывает.

— В хозяйстве сгодится, — повторил он. — Ишь ты, Кормчий. Хозяйственный ты у нас стал. Ладно, бери своих и дуй. Волка возьми и Беса, и ещё десяток. А я тут разберусь, потому что прав ты. Тут оставаться мне надо. Не нравятся мне некоторые, как бы чего не вышло. Да и Щукарь с ума сойдет если мы это корыто бросим.

— Щукарь уже сходит, — сказал я. — Он с «Нави» орёт про снасти.

— Слышал. Удивительный дед. Вокруг мертвяки горой, а он про снасти думает. Ладно, иди. И Кормчий, — Бурилом помолчал и ухмыльнулся, — струг вяжи крепко. Утопишь трофей — Щукарь тебя самого за борт выкинет.

Я кивнул, спустился с надстройки и перемахнул через борт обратно на «Навь». Щукарь стоял у мачты. Лицо у него было такое, будто ему на палубу нагадили, хотя на палубе «Нави» как раз было чисто, в отличие от торговца.

— Щукарь, мы к заднему стругу. Отвязывай от борта.

— Наконец-то дело, — проворчал Щукарь. — А то стоим тут, как бревно у причала. Мужики, за вёсла, хватит ворон считать!

Волк, Бес и ещё десяток перепрыгнули на «Навь». Рыжий и Клещ скинули абордажные крюки, и «Навь» отошла от борта, покачиваясь на тёмной воде.

— Вёсла на воду, — сказал я, ухватывая потесь. — Тихий ход. К стругу.

Мужики разобрали гребь, и «Навь» пошла вниз по течению, к болтающемуся на воде стругу. Вокруг нас плыли обломки, куски дерева и бурые пятна, которые река медленно проглатывала, растворяя в себе.

Гнус сидел на банке и молчал, что для Гнуса было делом невиданным, но потом не выдержал и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Мужики, а ведь мы это сделали. Первый купец, первый бой, и все живые. Все тридцать.

— Не сглазь, — буркнул Бес.

— Я не сглажу, я просто говорю. Все живые. Даже Щукарь, хотя он этого не заслуживает.

— Я всё слышу! — крикнул Щукарь с кормы.

— Знаю, дед! Для тебя и говорю!

Мужики заржали. Смех прокатился по палубе и ушёл над водой. В нём слышалось облегчение людей, которые только что малой кровью взяли целый караван.

Волк сидел на банке, положив самострел на колени, и смотрел на меня. Потом сказал:

— Кормчему спасибо скажите, олухи. Без его головы мы бы сейчас на дне лежали, а не серебро считали. И змейку он нашёл, и засаду придумал, и вывел так, что они нас до последнего вздоха не видели. Горшки эти, опять же, самострелы.

На палубе стало тихо. Волк хвалил кого-то вслух, а такого не случалось ни разу в жизни.

— Это точно, — сказал Бес. — Без Кормчего мы бы на эту тушу в лоб попёрли и половину мужиков положили.

— Ярик, ты давай так и дальше, — Клещ ухмыльнулся. — А мы уж руками поработаем. Башка твоя, руки наши. Хорошая сделка.

— Сами подписались, мужики, — я ухмыльнулся, — потом не жалуйтесь, когда потеха пойдет.

Народ заулыбался.

К стругу подошли тихо, на вёслах.

Посудина покачивалась на воде, а на палубе лежали тела, и с десяти шагов казалось, что живых нет. Но Волк не верил глазам, и правильно делал.

— Крючья, — сказал он негромко. — Тяни к борту. Самострелы наготове, мало ли.

Рыжий и Клещ кинули крючья, подтянули «Навь» к стругу борт в борт. Волк перемахнул первым, с ножом в одной руке и пошёл по палубе между тел, наклоняясь к каждому.