Книга Речной Князь. Книга 3, страница 82 – Тимофей Афаэль

Радим посмотрел на надсмотрщика. Тот встретил его взгляд и быстро отвернулся, так отводят глаза от пса, который может укусить. Надсмотрщик знал, что крупный русич опасен, чуял нутром, и старался без нужды не подходить.

Радим отвернулся и продолжил грести. Под пяткой, в щели между досками, лежала заточка. Рядом — отмычка из украденного гвоздя. Он чувствовал их ступнёй при каждом гребке, и от этого в груди разгоралось то, что держало его живым уже полгода.

Толкнул, потянул. Толкнул, потянул.

Весло скрипело в уключине, и под этот скрип память приходила сама, непрошеная, как лихорадка.

Полгода назад Радим был свободным человеком. Старшиной крепкого приграничного села, охотником, мужиком, у которого за плечами стоял свой двор, жена, двое детей и кусок земли, политый его по́том. Не богатство, но настоящая жизнь, в которой каждый день имел смысл.

Всё кончилось в одну ночь.

Он проснулся от запаха гари. Едкого запаха, от которого дерёт горло, — горела солома на крышах. Выскочил во двор и увидел зарево, стоявшее стеной от края до края неба. Село горело. По улице, между пылающими избами, неслись всадники на низких мохнатых лошадях. От их гика, воя и свиста арканов кровь стыла в жилах.

Те, кто схватился за топоры, легли первыми. Стрелы из темноты, одна за другой, и мужики валились, не успев замахнуться. Радим видел, как сосед Ждан, здоровый мужик, кузнец, выбежал с молотом и тут же упал, пробитый тремя стрелами. Старого Мирошку зарубили саблей прямо на крыльце его избы, и его собака, привязанная к столбу, выла и рвалась с цепи, пока её не убили тоже.

Радим дрался. Положил двоих, прежде чем его сбили с ног и скрутили. Жена кричала где-то в дыму, дети плакали, а ему заломили руки и надели на шею колодку из-за которой нельзя ни повернуть головы, ни поднять рук.

Потом был переход по выжженной степи, в колонне таких же колодников, под конвоем конных, которые покрикивали и щёлкали плетьми. Кто падал, того не поднимали. Просто переступали и шли дальше, а упавший оставался лежать.

Жену и детей Радим потерял на третий день. Их отделили от мужиков и погнали в другую сторону. Он видел, как его жена обернулась и посмотрела на него через плечо. Лицо у неё было не испуганное, а мёртвое. Знала, что они больше не увидятся.

Потом был рынок. Пыльный, каменный двор в южном городе, где русичей щупали, как скотину. Заглядывали в зубы, мяли плечи, заставляли таскать камни, проверяя жилы. Степняки, которые их пригнали, сидели в стороне и пересчитывали серебро. Для них это был обычный день — пригнал, продал, поехал за новыми.

И тогда Радим понял одну вещь. Степняки — это бешеные псы. Они убивают в горячке, по-звериному, и ненавидеть их можно, нужно ненавидеть, но есть и другие. Те, кто покупает людей, щупает их, как мясо на торгу, пересчитывает серебро и прикидывает, сколько вёрст этот раб протянет на весле, прежде чем сдохнет, — вот эти настоящие упыри.

Толкнул. Потянул.

Радим обернулся к корме.

На возвышении, под навесом, сидел Касим. Хозяин корабля, товара и сорока мужиков, прикованных к банкам. Холёный, в перстнях. От него даже сюда, на нижнюю палубу, долетал сладкий запах розового масла, которым он мазал бороду. Касим пил из пиалы мелкими глотками, и по тому, как он, неторопливо оттопырив мизинец, подносил чашу к губам — было видно, что мир вокруг него существует только для того, чтобы ему было удобно.