Книга Речной Князь. Книга 3, страница 81 – Тимофей Афаэль

Мужики срывали маскировку с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Ветки летели в воду, камыш драли охапками. Десяток ударов сердца — и «Навь» снова стала хищным кораблём.

Рыжий и Клещ скинули канат с ивы. Щукарь встал у мачты, готовый рвануть канат по первой команде. Волк уже раздавал самострелы и расставлял дружину вдоль бортов.

Бурилом встал на носу, поигрывая топором. Я натянул куяк и сжал рукоять потеси. Дар привычно потёк через дерево, показывая выход из старицы, стену камыша и саму реку, по которой прямо в наш капкан ползла добыча.

— Готовы? — крикнул я.

— Готовы! — ударили в ответ тридцать глоток.

«Навь» замерла на выходе из старицы, как натянутая тетива. Оставалось только отпустить.

Наши сохи — топоры, стрелы — семена,

Будет жатва на реке, да красна она.

Мы не сеем, мы не жнём, спину мы не гнём,

Мы купеческое злато с бою заберём!

(Боевая Ушкуйничья)

Весло тянуло руки из суставов.

Радим наваливался на валёк, толкал от себя и тянул на себя, толкал и тянул. С самого утра, без роздыху, потому что корабль шёл против течения, а течение здесь было злое и упрямое. Парус сбросили только что, но он и до этого не сильно помогал — ветер дул порывами и один парус ловил его слабо. Корабль полз вверх по реке на одних вёслах, на мышцах и костях сорока мужиков, прикованных к банкам.

Валёк был отполирован тысячами чужих рук. Руки те давно сгнили в земле или на речном дне, а валёк остался. Теперь по нему скользили ладони Радима, покрытые мозолями, твёрдыми, как рог. Болеть мозоли перестали ещё в первый месяц, но от натуги они трескались по сгибам до мяса. Едкий пот заливал трещины, вызывая раздражающее жжение.

Радим не обращал внимания. Боль давно стала частью гребка, такой же привычной, как скрип уключины и плеск воды.

Он сидел лицом к носу и разглядывал реку. Широкая, блестящая на закатном солнце, с песчаными косами по берегам. Шагах в ста впереди шёл струг. Дозорный на его носу щурился, выбирая дорогу по стрежню. За кормой маячил второй струг.

Рядом с Радимом тянул весло Сила. Огромный, почерневший от солнца, мужик, заросший чёрной бородой по самые брови. Тянул он за двоих, дыша с тяжёлым хрипом, как загнанный вол. За Силой сидел Кузнец — кряжистый мужик с клеймом на щеке. Лицо у Кузнеца не выражало ничего, только желваки ходили, а когда у Кузнеца ходили желваки, он думал о том, как будет убивать.

Через банку от Кузнеца сидел Горелый — седой, жилистый, с багровым ожогом на пол-лица. Он тянул весло ровно и по глазам было видно, что он давно не здесь, а где-то в другом месте, где нет вёсел и цепей.

А на крайней банке умирал Карасик. Тощий пацан с обгоревшими плечами, на которых кожа слезала лоскутами. Он тянул из последних сил, а его глаза закатывались. Губы его потрескались и каждый гребок давался так, будто он поднимал не весло, а бревно.

Карасик сбился. Весло чиркнуло по воде плашмя.

Надсмотрщик оказался рядом мгновенно. Плеть хлестнула по тощей спине, Карасик вскрикнул и чуть не выпустил валёк. Надсмотрщик замахнулся снова. По его лицу Радим видел — бить будет всерьёз, потому что для него сбившийся гребец не человек, а сломанная вещь, которую чинят плетью или выбрасывают за борт.

Радим и Сила рванули свои вёсла одновременно и не сговариваясь. С такой силой, что борт дрогнул и ход выровнялся. Корабль пошёл ровно, и надсмотрщик остановил руку. Заорал на своём языке, ткнул плетью в сторону Карасика, потом в сторону Радима. Слов Радим не понял, но смысл был ясен — ещё раз сорвётся, пацана за борт.