Книга Речной Князь. Книга 3, страница 22 – Тимофей Афаэль

— Видали? Мужик с войны пришёл, флот сжёг, чуть не помер — а ему рушника жалко! Вот она, бабья благодарность!

Толпа захохотала. Дарья тоже не выдержала — фыркнула, тряхнула головой и махнула рукой в сторону бани.

— Марш мыться, бесы полосатые. Все шестеро. Пока не отскребётесь — даже мимо поварни не ходите, а рушники чистые в мыльне на лавке лежат, я с утра положила. Знала ведь, что явитесь грязнее некуда.

Она повернулась и пошла к поварне, прижимая спасённый лён к груди, но уже через пять шагов обернулась и добавила, тише, теплее:

— С возвращением, оглоеды. Уха на пиру будет такая, что закачаетесь. Заслужили.

Гнус победно задрал подбородок.

— Слыхали? Это потому что я герой!

— Это потому что ты бестолочь и тебя жалко, — бросила Дарья через плечо, не оборачиваясь.

Зоя стояла чуть поодаль. Тихая, в простом льняном платье, и руки прятала в складках ткани, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. Глаза на мокром месте, но она не плакала — держалась, закусив губу, и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и обнаружить, что я привиделся.

Я остановился перед ней. Чёрный, вонючий, ободранный.

— Обещал — вернулся, — сказал я, улыбаясь.

Она кивнула и отвернулась, потому что губа задрожала, но я успел увидеть, как уголки рта дрогнули вверх превращаясь в улыбку, которую она прятала от всего Гнезда, но не сумела спрятать от меня.

— Иди мойся, Кормчий, — сказала она, не оборачиваясь. — Я на пиру место оставлю.

Я пошёл к мыльне, и на лице у меня была такая дурацкая улыбка, что даже Волк, шагавший рядом, покосился и хмыкнул, но ничего не сказал.

* * *

Гнездо гуляло.

Длинные столы стояли прямо на берегу, сколоченные из досок, уложенных на козлы. Дарья расстаралась — горшки с кашей, жареная рыба, караваи хлеба, мочёная брусника в мисках, жбаны с брагой и горячий сбитень в глиняных кувшинах. Всё Гнездо набилось за столы, и даже дозорные сменились, чтобы не пропустить праздник.

Гнус сидел во главе стола, отмытый до розовой кожи, в чистой рубахе, и травил байки, от которых мужики падали со скамей. С каждой кружкой браги его подвиги росли, как тесто на дрожжах. Сначала он «лично поджёг ушкуй под градом стрел», потом «голыми руками утопил троих гридней», а к третьей кружке уже «нырнул под водой от Городца до самого Гнезда, толкая перед собой горящий бочонок».

— … а стрелы летят, а я плыву! — заливался он, размахивая куриной ногой. — И вот такенная рыбина из-под меня — шарах! Я думал — всё, сом утащит! А она мимо! Видать, от моей рожи шарахнулась!

— От твоей рожи и Чернобог шарахнется, — хмыкнул Волк, прихлёбывая сбитень.

— Во! — Гнус ткнул в него куриной ногой. — Точно! Поэтому и выжил!

Рыжий сидел рядом, молчаливый, с перевязанной рукой, и жевал хлеб, макая его в мясную похлёбку. Изредка он усмехался на очередную Гнусову байку, но в разговор не лез. Бес сидел с краю, пил мало, ел жадно и молча. К нему подсел Дубина, молча налил ему браги, молча чокнулся. Бес посмотрел на него, кивнул и выпил. Ни слова не было сказано, но рукопожатие после было крепким. За таким жестом уважения стоит больше, чем за любой речью.

Волк напился первым. Не в дрова, а просто размяк, привалился к столбу и задремал с кружкой в руке, тихо посапывая. Лицо у него во сне стало спокойным, и было странно видеть это выражение на физиономии человека, который несколько часов назад стрелял из самострела в тумане и орал на Атамана.