Книга Речной Князь. Книга 3, страница 23 – Тимофей Афаэль

Вскоре я сидел на перевёрнутой лодке в стороне от общего гула, с кружкой горячего сбитня в руках, и смотрел на причал.

«Навь» стояла у дальних мостков. Трёхмачтовый речной зверь. Ни на что не похожий, невиданный, пугающий. Мой чертёж, ожививший руками Щукаря.

Я сидел и смотрел на неё, и в голове уже сами собой начинали складываться расчёты — площадь парусов, длина галсов, угол атаки крыла при боковом ветре. Голова отдыхать не умела. Даже сейчас, после всего, она уже работала, грызя задачи, как мышь грызёт зерно.

Бурилом подошёл и, с кряхтеньем сел рядом. Так садится человек, который не спал двое суток и держится на одном упрямстве. В руке у него была кружка, но он к ней не прикладывался — просто держал, грея ладони.

Мы сидели молча, глядя на «Навь». За спиной шумел пир, Гнус заливался соловьём, кто-то затянул песню, и брага лилась рекой. А мы сидели и смотрели на корабль, который должен унести нас туда, откуда обычно не возвращаются.

— Умные люди дважды удачу за хвост не дёргают, Кормчий, — сказал Бурилом, не отрывая глаз от «Нави». — Князь сейчас без зубов, без когтей. Пока он новые отращивает — нам надо сделать своё дело и уйти далеко.

— Прорва, — сказал я.

— Прорва, — кивнул Бурилом. — Золото южных купцов. Гибельное место, откуда никто не возвращался. Но у нас теперь есть «Навь», есть громовая смесь, самострелы и есть Кормчий, который видит дно.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Пора на Прорву идти, Малёк. Пока удача не отвернулась.

Я отхлебнул сбитень и посмотрел на «Навь». Трёхмачтовый зверь покачивался на тихой воде, поскрипывая свежим деревом, и его чёрный силуэт на фоне закатного неба казался живым, готовым сорваться с привязи.

— Не отвернётся, — сказал я. — Удача любит смелых.

Бурилом хмыкнул, поднял кружку и отпил.

За нашими спинами Гнездо гуляло, а впереди, за горлышком, за тихим плёсом и дальними излучинами, ждала Чёртова Прорва.

Гнездо деловито шумело. Похмелье от вчерашнего пира ещё бродило в головах, но мужики уже таскали к причалу мешки, катили бочки и ругались на каждом шагу, потому что сборы в поход — это всегда ругань, иначе не бывает.

На Прорву шли тридцать рож. Бурилом отобирал лично. Каждого оглядел, взвесил взглядом, и тем, кого отсеял, объяснять не стал. Кто понял — смолчал, кто не понял — тоже смолчал, потому что с Атаманом не спорят.

Десяток Волка шёл в полном составе, потому что они главная дружина. Те, кто на абордаже идёт первым и рубится, пока остальные подтягиваются. Лыко, Сивый, Брага, Рубец с его кривым носом и вечным прищуром, и ещё шестеро крепких лбов, каждый из которых с топором управлялся ловчее, чем женщина с веретеном.

Из чёрной кости Атаман взял Клеща, Бугая и ещё с десяток мужиков покрепче — гребцов, палубных, тех, кто и канат выберет, и в драке не сробеет. Щукарь шёл тоже — старик вцепился в свою «Навь», как мать в первенца, и отпускать корабль без себя отказался наотрез, обложив Бурилома такой бранью, что Атаман только крякнул и махнул рукой.

Ну и мы — Бес, Гнус, Рыжий и я. Чёрные черти. Городецкие поджигатели. Прозвище прилипло и ходило по Гнезду, обрастая байками, как днище ракушками, и Гнус был от этого счастлив до поросячьего визга.

У длинных столов перед кузней Микула раскладывал своё добро. Кузнец не спал, судя по роже, уже третьи сутки. Глаза у него были красные, борода всклокочена, но на столах лежало то, ради чего стоило не спать и дольше.