Книга Речной Князь. Книга 3, страница 24 – Тимофей Афаэль

Пятнадцать самострелов были уложены в ряд. Не чета первым, которые Микула ладил в спешке. Эти кузнец делал не торопясь, со злостью мастера, которому наконец дали время довести дело до ума. Стальные дуги тускло отсвечивали на солнце. Ложа из ясеня сидели в руке как влитые, а замки ходили мягко. Рядом с самострелами лежали связки болтов. Короткие жала с гранёными наконечниками, каждый из которых на тридцати шагах прошивал кольчужное плетение.

Волк подошёл к столу, взял самострел, повертел, вскинул к плечу и прицелился в сосну на другом конце берега.

— Добрая работа, Микула, — сказал он, опуская оружие. — Замок не сравнить с прежними. Те тоже хороши, но этот вообще как по маслу идёт.

— А то, — буркнул кузнец, почёсывая обожжённое предплечье. — Я что, зря три седмицы горбатился? Те, первые, делались на коленке, сам знаешь. Да и то послужили нам верой и правдой. Шкуры спасли. Эти по сотне выстрелов выдержат, не заикнутся.

На расстеленных рогожах рядом лежали трофейные кольчуги и шлемы, снятые с утопших княжьих гридней. Их Микула переклепал и подогнал. Штурмовики Волка толклись вокруг, примеряя броню, подтягивая ремни, позвякивая железом. Лыко влез в кольчугу, покрутил плечами, попрыгал — кольца отозвались мерным звоном.

— Сидит, — оскалился он щербатым ртом. — Как на меня плели.

— Плели для княжьего дружинника, — хмыкнул Рубец, затягивая ремень шлема. — А носит ушкуйник с Гнезда. Занятно судьба распоряжается.

— Судьба — она баба справедливая, — Лыко хлопнул себя по кольчужной груди. — Кому железо, кому дно речное. А нам, Рубец, на юг идти, бусурманское золотишко щупать, да степняков гонять. Надеюсь, попадутся они нам, суки. Тут броня в самый раз придётся.

Сивый и Брага молча проверяли самострелы — натягивали, спускали, снова натягивали, притираясь к новому оружию. Остальные бойцы Волка разбирали топоры, ножи, которые заточил и поправил кузнец вместе с подмастерьем.

Гнездо собиралось в поход.

Я стоял у борта «Нави», проверяя крепление шверца, когда за спиной раздался голос Бурилома.

— Кормчий. Подойди-ка.

Я обернулся. Атаман стоял на берегу, а за ним полукругом выстроился десяток Волка и ещё дюжина мужиков из чёрной кости. Лыко переминался с ноги на ногу, пряча ухмылку в бороде, Рубец щурился своим вечным прищуром, а Сивый с Брагой стояли плечо к плечу и скалились так широко, что даже Клещ с Бугаем, обычно державшиеся в стороне, подтянулись ближе, чтобы не пропустить.

Я спрыгнул на песок и подошёл.

— Чего собрались?

Бурилом поднял со стола свёрток в чистой рогоже. Рядом на расстеленной тряпице лежала трофейная кольчуга — одна из тех, что Микула перебирал для дружины.

— Это от ватаги, Кормчий, — сказал Бурилом. Голос его звучал непривычно, без обычного командирского рыка, каким он гонял мужиков на погрузке. — От всех, кто здесь стоит, и от тех, кто сейчас у причала мешки ворочает. Ты своё дело кровью доказал, и не единожды. Теперь ты не просто умная голова при ватаге и не просто Кормчий. Ты брат.

Он протянул мне свёрток, и я развернул рогожу, чувствуя под пальцами что-то увесистое и твёрдое. На солнце блеснуло лезвие боевого топора.

Он был небольшой, с узким хищным лезвием на длинном топорище из ясеня. По тому, как дерево было ошкурено и выглажено, как вогнана и расклинена проушина, я сразу понял, Дубина ладил эту рукоять не на продажу и не на скорую руку, а со всем тщанием, на какое был способен.