Книга Речной Князь. Книга 2, страница 99 – Тимофей Афаэль

Мы сделали не старый, привычный глазу речников квадратный лоскут. Щукарь по моему наказу сшил исполинское пузо, вдвое шире прежнего, пустив в дело весь холст.

На обычном ушкуе такой парус просто выломал бы мачту с корнем при первом же крепком порыве, но у нас она была закреплена надёжно. Необъятный парус с рокотом рухнул вниз, мгновенно надуваясь.

Ушкуй словно чудовищным пинком под зад ударили.

Палуба рванула из-под ног. Клещ сдавленно охнул и рухнул на задницу. Бугай едва успел вцепиться в борт, чтобы не улететь в воду.

Главная мачта застонала так, что у меня зубы свело.

— Вырвет! Лесину вырвет! — истошно завопил Дубина, бросаясь от мачты.

Но те самые оттяжки, на которые мужики ругались всё утро, зазвенели, натянувшись как тетива самострела, и удержали мачту.

Навь вздрогнула и понеслась по реке с такой скоростью, что берега смазались. Течение и попутный ветер слились воедино, помноженные на площадь огромного паруса. Вода за кормой вскипела буруном, заливая настил белой пеной.

— Летим! Летим, Перунова сила! — пронзительно закричал старый Щукарь. Дед стоял на самом носу, раскинув руки, и хохотал как полоумный, глотая речную воду и ветер. — Эй, да река! Мать глубокая! Доля лихая, да смерть синеокая!

— Ну и дурь! — ревел Лыко, вцепившись в снасти. — Да от нас сам леший теперь не уйдет!

Лохань летела над водой так, что потесь едва не вырвала мне руки из суставов. Я навалился всем весом на руль, направляя лодку к мосткам, и скомандовал рубить тягу загодя, пока мы не разнесли причал в щепки.

— Сбрасывай Быка! — рявкнул я. — Бугай, Клещ — багры товсь! Концы на берег!

Лишенный тяги парус с треском обвис. Я крутнул руль, подставляя борт течению и гася остатки хода. Навь по инерции плавно скользнула по глади воды и со скрипом притерлась боком прямо к бревнам мостков. Бугай с Клещом тут же кинули канаты опешившим мужикам на причале. Чисто подойти получилось.

На палубе Клещ разразился такой забористой, многоэтажной бранью, что уши завернулись. В этой брани не было ни капли злости, а только щенячий восторг. Бугай тяжело дышал, разглядывая свои ладони так, словно видел их впервые, и довольно скалился.

А вот на берегу стояла гробовая тишина. Слышно было только, как тяжело дышат ошалевшие от адреналина мужики на палубе, поскрипывают натянутые жилы снастей да плещется взбаламученная вода у бортов.

Я молча накинул стопорную петлю на руль, смахнул со лба пот и перевел взгляд на Атамана.

Бурилом долго смотрел на корабль. На мокрую палубу, на огромный сброшенный холст, на частокол канатов, который удержал немыслимую тяжесть, и на то, как ювелирно я подвел эту тушу к берегу. Потом он поднял взгляд на меня. В его глазах горел хищный, жадный огонь вожака, который понял, какое оружие только что попало ему в руки.

— Ты не соврал, Кормчий, — так что услышали все, произнес Атаман. — Она режет ветер, а по ветру летит, как пущенная стрела.

* * *

К вечеру ветер стих, но Гнездо продолжало гудеть.

Ватага праздновала. На берегу разожгли большие костры, над огнем шкварчала рыба, по рукам гуляли глиняные корчаги. Мужики, даже те, кто утром плевался в сторону Нави, теперь наперебой орали, хвастаясь друг перед другом, как мы резали воду и как лохань летела против течения. Атаман выкатил три бочонка из личных запасов — невиданная щедрость.