Книга Речной Князь. Книга 2, страница 97 – Тимофей Афаэль

— Слушайте сюда. Это вам не одного плясуна на единственной палке тягать, — я похлопал по толстому канату. — Лесин теперь две, плюс носовой рог. Оттяжек втрое больше. Крепим хорошо, чтоб мачты нам головы не проломили, когда ветер ударит. А вот это, — я взял веревку потоньше, — ужище или шкот. Вожжа для косого паруса. За нее мы будем ловить ветер, как я на Плясуне делаю.

Я подозвал здоровенного Бугая.

— Бери канат. Продевай через деревяшку вот эту. Тяни! Сильнее, ты лесину ворочаешь или девку за косу держишь? Пупок не жалей! А теперь вяжи узел. Нет, не так, это ты для прямого паруса вяжешь, а здесь натяг под углом пойдет — вырвет с мясом! Клещ, иди сюда, смотри на мои пальцы, ты ухватистый.

В моем теле не было дури, чтобы натянуть эти канаты до звона, но узлы я помнил прекрасно. Вбитая в подкорку наука сейчас стоила десятка сильных рук. Я показывал им мертвые петли, стяжки и хитрые морские узлы, которые не развяжутся под боковым ветром, но которые можно скинуть одним коротким рывком.

До самого обеда над берегом стояла сплошная ругань. Мы резали, тянули, пропускали вожжи через юферсы и перевязывали оттяжки. Руки у парней с непривычки покрылись красными волдырями, жесткая пенька до мяса драла кожу. Но ушкуй постепенно обрастал паутиной. Вожжи, оттяжки, крепежные концы — всё это переплеталось в сложную снасть. Одно дело — тянуть прямое полотно по ветру, и совсем другое — управлять тремя парусами, которые должны ловить ветер сбоку.

— Тенета паучьи, мать их, — сплюнул Лыко, брезгливо разглядывая стертые в кровь ладони, привыкшие к рукояти топора, а не к смоле. — Мы в этих кишках сами перевешаемся. Забудешь в горячке, за какую вожжу дергать — и всё, к праотцам.

— Забудешь — я тебе это до смерти вспоминать стану и ночью буду еще приходить, заставлять все это заново вязать, — пообещал я, стирая пот со лба. — В бою думать некогда будет. Будете дергать то, что скажу.

Я окинул взглядом нашу работу. Навь была готова. Щетинистая, непривычная глазу, стянутая жилами канатов, она ждала своего часа.

— Добро, — я хлопнул по борту. — Щукарь, сталкивайте её в воду. Пора учиться ходить по-новому.

* * *

— Раз-два, взяли! — дурным голосом заорал Дубина.

Десяток спин изогнулись дугой. Мужики уперлись плечами в борта ушкуя, увязая в прибрежном песке. Под плоским днищем истошно заскрипели катки. Тяжелая от нового дерева лохань неохотно подалась вперед.

Еще рывок. Еще один. С громким всплеском Навь рухнула брюхом в холодную воду, подняв тучу брызг. Лодку качнуло так, что мачты угрожающе скрипнули.

Я запрыгнул на палубу вслед за Щукарем. За нами, тяжело дыша, ввалились Бугай, Клещ и Лыко. Воин брезгливо отряхивал грязь с портов, косясь на путаницу снастей над головой.

На берегу начала собираться толпа. Ватага бросала свои дела и стягивалась к мосткам. Пришел Атаман, возвышаясь над остальными, как медведь над стаей дворняг. Рядом с ним, кривя губы в усмешке, стоял Волк.

— Клещ, Бугай — на ужища задней мачты! — скомандовал я, занимая место у рулевой потеси. — Лыко, встань к левому клыку. Дубина, Щукарь — на нос, к поводку. Ждать моего слова!

Я положил ладони на отполированное дерево рулевого весла. Лодка качалась, течение лениво тянуло ее от берега. Порывистый речной сквозняк бил прямо в скулу.