Книга Речной Князь. Книга 2, страница 94 – Тимофей Афаэль

— Годится, — я вытащил горшок и поставил его в сторону. — Первая готова. Давайте остальные.

Работа пошла. Я обваривал горшки, Бес засыпал смолу и порох, Гнус трамбовал паклю, я вставлял шнуры и запечатывал горла мастикой. После каждого горшка — обязательная проверка в бадье. Вонь серы и плавленой смолы стояла такая, что глаза слезились, но мы не останавливались.

К тому времени, как солнечные лучи сместились от одной щели к другой, все шесть горшков были готовы. Они стояли в ряд на верстаке — гладкие, чёрные от мастики, с торчащими хвостами огненных змей. Смерть в глиняной скорлупе, ждущая своего часа.

— Шесть штук, — сказал Бес, вытирая руки о тряпку. — Маловато будет для княжьего флота, Кормчий.

— Это проба. Завтра Пахом новую партию горшков обожжёт, послезавтра — ещё одну. Через пять дней у нас будет двадцать таких гостинцев. Хватит на все ушкуи Изяслава.

Гнус смотрел на гранаты с суеверным страхом, который никак не мог скрыть.

— И мы это руками мешали, — пробормотал он. — Каждый день мешаем. А оно вон какое…

— Оно смирное, пока огня нет, — я хлопнул его по плечу. — Ты уже два дня с громовой смесью возишься и до сих пор цел. Значит, всё делаешь правильно. Продолжай в том же духе, и будешь жить долго.

Я собрал готовые гранаты в плетёную корзину, переложив их соломой, чтобы не побились друг о друга. Вынес наружу, в яркий свет, и Лыко с напарником уставились на меня с настороженным любопытством.

— Это что, Кормчий? — спросил Лыко, кивая на корзину.

— Это то, чем мы будем жечь княжьи корабли, — ответил я. — Не подходи близко и не вздумай ронять, а то от тебя даже сапог не останется.

Лыко побледнел и отступил на шаг. Я усмехнулся и понёс корзину к сараю, где мы собирались хранить весь наш огневой запас.

Шесть гранат — это только начало, но начало хорошее.

Дверь этого сарая была крепче, чем у рабочего, и запиралась на железный замок. Я отпер его, занёс корзину внутрь и аккуратно выставил гранаты в ряд на широкой полке, переложив каждую пучком сухой соломы.

Затем вышел, захлопнул дверь и продел дужку замка в железные петли. Провернул упор, подёргал — держит хорошо, даже топором не враз вырубишь.

И тут меня будто кольнуло в затылок.

Ощущение было странным — словно кто-то провёл по загривку холодным пальцем. Волоски на шее встали дыбом, и между лопаток пробежал неприятный холодок, хотя весеннее солнце жарило вовсю и спина моя была мокрой от пота. Я знал это чувство — так бывает, когда кто-то смотрит на тебя слишком пристально, с недобрым интересом.

Я резко обернулся, пригнувшись и положив руку на рукоять ножа.

Никого.

Гнездо жило своей обычной жизнью, и ничего подозрительного в этой жизни не было. Мимо протопал мальчишка, волоча за собой вязанку хвороста. Две женщины у колодца переругивались из-за очереди, размахивая руками и поминая чьих-то криворуких родственников. Рябой мужик сидел на чурбаке у своей избы и чинил рваную сеть, ковыряясь в ячеях костяной иглой.

Я медленно обвёл взглядом двор, стараясь уловить источник того неприятного внимания, которое почуял секунду назад.

Вон у поварни толпятся женщины, ждут своей очереди к Дарье за хлебом. Вон у реки мужики смолят перевёрнутую долблёнку, и дым от костра тянется к небу ровным сизым столбом. Между избами прошёл кто-то, мелькнул и скрылся за углом.