Книга Речной Князь. Книга 2, страница 89 – Тимофей Афаэль

Я с трудом продрал глаза и увидел над собой встревоженную рожу Гнуса. Парень переминался с ноги на ногу, и по его лицу было видно, что он тоже не спал — ждал, как и все, кто знал про наше ночное испытание.

Натянув обувку, вышел в рассветную прохладу. Весенний воздух был сырым и свежим, от реки тянуло туманом, где-то за избами надрывался петух, перекликаясь с другим на дальнем краю Гнезда. Женщины уже громыхали вёдрами у колодца, переругиваясь спросонья, и откуда-то тянуло дымком — видать, Дарья растапливала печь в поварне.

У землянки Пахома уже собрался народ. Бурилом стоял у печи. Рядом маячил Волк, поигрывая рукоятью ножа, и глаза его поблёскивали нетерпеливым огнём. Сам гончар топтался у остывшего горна, не решаясь прикоснуться к заслонке. Его губы беззвучно шевелились — гончар творил молитву.

Печь остыла. Угли за ночь прогорели и подёрнулись серым пеплом, но от закопчённых камней всё ещё тянуло сухим жаром, а воздух над низкой трубой дрожал и переливался.

— Ну, — сказал Бурилом. Его голос прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. — Открывай давай, чего душу тянешь.

Пахом судорожно вздохнул, пробормотал что-то про Сварога-заступника и взялся обеими руками за заслонку. Плита поддалась не сразу, присохла за ночь к краям жерла, но гончар налёг плечом, и она отошла в сторону с протяжным скрежетом.

Пахом сунулся к жерлу, щурясь и прикрывая лицо рукавом, потом отпрянул и потянулся за своими клещами.

— Вижу черепки, — сказал он. Голос его упал до хриплого шёпота. — Два точно разнесло в пыль, по всей печи раскидало.

Я пока не напрягался. Два это не все. Для испытания приемлемые потери.

— А остальные?

Пахом не ответил. Он осторожно просунул клещи в горячее нутро печи и начал выгребать содержимое наружу. Первый горшок. За ним второй. Третий. Я считал, разглядывая получившуюся тару.

Четыре. Пять. Шесть.

Шесть горшков лежали на земле перед нами. Пахом выгреб следом кучу острых черепков — всё, что осталось от двух лопнувших. Я поднял один осколок, повертел в пальцах. Толстый, с рваным краем, покрытый копотью и пеплом, с крупными порами там, где выгорела солома.

— Эти два сверху лежали, — сказал Пахом, вытирая закопчённые руки о передник. — Жар на них ударил первым и слишком резко. Влага из середины черепка не успела выйти через поры, вскипела и рванула изнутри. Надо глубже класть, ближе к углям, где прогрев идёт ровнее и мягче.

Я отбросил черепок и опустился на корточки над целыми горшками. Они всё ещё были слегка тёплыми и медленно остывали, отдавая накопленный за ночь жар весеннему воздуху. Я взял один горшок, поднял к глазам, взвесил на ладони.

Тяжёлый, увесистый, ладно лёг в руку. Грубый и шершавый, как точильный камень. Стенки бугрились там, где вкрапления печного боя вышли наружу при обжиге, и были испещрены мелкими оспинами от выгоревшей соломы — будто кто-то истыкал сырую глину сотней тонких веточек. Горшок на вид был уродлив. Ни один гончар не выставил бы такое на ярмарке.

Я постучал по нему костяшками пальцев.

— Держит, — сказал я, и улыбнулся. — Ну вот видишь, Пахом? А ты боялся.

Пахом взял другой горшок, покрутил в узловатых пальцах, постучал, понюхал, провёл заскорузлым ногтем по пористой поверхности. Лицо его постепенно разглаживалось, и в выцветших глазах загорелся огонёк профессиональной гордости, который всегда горит в глазах мастера, когда его работа удалась.