Книга Речной Князь. Книга 2, страница 87 – Тимофей Афаэль

К закату солнце стало красным от висящей в воздухе пыли. Дерюга была полна. У нас набралось три ведра мелкой, шершавой крошки. Дружинники Волка побросали дубины, тяжело дыша и растирая гудящие поясницы.

Пахом не стал ждать. Он высыпал жженую крупку в большое деревянное корыто, навалил туда же сырой глины и щедро плеснул речной воды. Затем бросил туда две огромные охапки мелко посеченной соломы и полез в корыто по локоть.

Месил он с натужным кряхтением, выворачивая неподатливую массу. Его узловатые пальцы ломали глиняное тесто, выдавливая лишний воздух, вминая жесткую крошку и солому в серую жижу. Я помогал по мере сил, ну и Лыко взялся. Втроём дело споро пошло.

Наконец, Пахом с выдохом вырвал руки из корыта и обтер их о дерюгу.

— Готово дело, — сипло сказал старик. — Лютое месиво вышло. Жирное, но колом стоит.

Он сел за свой круг, бросил на него ком и толкнул ногой маховик.

Грубая, усеянная соломой глина ложилась под пальцы неохотно, сопротивляясь. Это была уже не та покорная смесь, к которой привык мастер. Медленно, с натугой, на круге начал вырастать толстостенный, пузатый горшок с узким, коротким горлом.

Первый. За ним второй.

К тому моменту, когда над рекой сгустилась ночная темень, перед землянкой на досках стояло восемь сырых кувшинов, с торчащими во все стороны желтыми соломинами. Выглядели они паршиво, но когда я осторожно обхватил один из них ладонями, он оказался удивительно крепким. Стенки не «дышали» и не проминались под пальцами, как у обычной сырой лепки. Шамот держал форму.

Пахом вытер пот со лба, оставляя грязную полосу, и с затаенной тревогой посмотрел на меня.

— Вылепил, Кормчий. Теперь в печь?

— В печь, Пахом, — ответил я. — Разжигай горн.

* * *

Деревня постепенно затихала. Женщины загнали мелюзгу по избам, мужики разбрелись кто куда — одни завалились спать, отдав все силы тяжелому дню, другие пошли сменять дозорных, третьи цедили остатки браги у тлеющих костров. От реки тянуло стылой сыростью, где-то в лесу монотонно ухала неясыть, а цепные псы время от времени взбрёхивали в темноту.

И только у землянки Пахома яростно ревел огонь.

Гончарный горн был старым, сложенным из дикого камня и щедро обмазанным глиной. С низким жерлом и короткой трубой. Пахом раскочегарил его, и теперь внутри горело ровное пламя. Жар от него обжигал даже с пяти шагов, мгновенно высушивая губы и стягивая кожу на лице.

Восемь сырых горшков стояли на доске у самого зева печи. Пахом смотрел на них так, как смотрят на собственных детей, которых своими же руками отдают на плаху.

— Не по ремеслу это, Кормчий, — прохрипел он, не сводя глаз с огня. — Всю жизнь я горшки сушил перед обжигом. Батя мой так делал, и дед его учил. А тут — сырую землю прямо в пекло. Сердце кровью обливается.

— Понимаю, Пахом, — я положил ладонь на его плечо. — Но другого пути нет. Если твое месиво сработает — мы успеем наделать припасов к сроку. Если нет…

Я не договорил. Если нет — вся задумка пойдет прахом, и против княжеского флота мы выйдем с голыми руками.

В круг света шагнул Бурилом. Атаман встал у самого жара и молча уставился в ревущее пламя. Чуть позади него маячил Волк. Десятник застыл на границе света и тени, и отблески огня плясали в его глазах.

— Ну, Пахом, — Атаман коротко кивнул на доску с нашими поделками. — Твое время. Чего тянуть.