Книга Речной Князь. Книга 2, страница 88 – Тимофей Афаэль

Я отступил на шаг, уступая место мастеру.

Хромой гончар мгновенно преобразился, вся его суетливость исчезла. Он натянул толстые, задубевшие рукавицы из грубой сыромятины, привычным движением обмотал нижнюю половину лица мокрой тряпицей и перехватил обеими руками длинные, потемневшие от огня клещи.

Сноровисто подцепил первый сырой горшок. Шагнул к раскаленной пасти, присел, щурясь от жара, и плавно задвинул нашего уродца в самое сердце горна.

— Пошел, родимый, — донеслось из-под мокрой тряпки.

Он отпрянул, выдохнул раскаленный воздух и тут же взялся за следующий. Один за другим Пахом отправил все восемь сырых заготовок в ревущее пламя.

Закончив, гончар положил на землю раскалившиеся на концах клещи, и со скрипом задвинул заслонку жерла, разом отрезая нас от невыносимого пекла.

Теперь оставалось только ждать.

Мы стояли у горна втроём — я, старый гончар и Атаман. Волк так и остался маячить в темноте за спиной. Из сонного Гнезда доносились редкие ночные звуки: скрип калитки, кашель, далекий плеск воды о борта долбленок. Но здесь, у печи, весь мир сжался до рёва пламени.

Пахом стоял неподвижно, вцепившись пальцами в грязный передник, и беззвучно шевелил пересохшими губами — то ли молился речным духам, то ли проклинал меня за угробленный труд.

Время потекло медленно. Я начал считать удары собственного сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Горн гудел ровно, белое пламя пожирало дрова, и пока ничего не происходило.

Бурилом переступил с ноги на ногу.

— Долго еще пытать будем? — нетерпеливо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я, не сводя глаз с заслонки. — Если должно рвануть — рванёт в первые минуты, как только влага внутри закипит. Если продержатся дольше — значит, выстоят.

— А если…

Он не договорил.

Из-под заслонки донёсся резкий, сухой щелчок, пробившийся даже сквозь шум огня — будто кто-то с силой переломил ветку.

КРАК!

Пахом охнул и отшатнулся. Я застыл на месте, перестав дышать. Бурилом резко подался вперёд, вглядываясь в щель горна.

Тишина. Только рев пламени.

И следом — КРАК!

Второй щелчок. Такой же сухой и страшный.

Затем третий.

— Полопались… — сипло выдохнул Пахом. Плечи старика поникли. — Всё зря, Кормчий. Рвёт их в труху…

Я не ответил. Стоял, вцепившись пальцами в бедро, и ждал. Четвёртый? Пятый? Сколько их там лопнет, все восемь?

Внутри горна вдруг протяжно зашипело. Из узкой трубы над печью, перекрывая дым, резко ударил белый клуб пара. Гул пламени внутри изменился, стал тяжелее, будто огонь захлебывался.

Мы стояли во тьме у раскалённого камня и не знали — уцелело ли в этом пекле хоть что-то, или наша надежда сжечь княжеский флот прямо сейчас превратилась в груду бесполезных черепков.

Ночью я почти не спал.

Лежал на своей кровати в общей избе, вслушиваясь в храп и сопение ватажников, а в ушах снова и снова слышались те два сухих щелчка из горна. Два горшка из восьми — это четверть. Лишь бы не больше. Если будет больше и такой брак пойдёт и дальше, нам не хватит тары для всего пороха. Придётся выдумывать что-то новое.

Заснул я только под утро, когда за мутным бычьим пузырём в оконце небо начало наливаться серым молоком рассвета. И тут же, как показалось, чья-то рука затрясла меня за плечо.

— Кормчий, подымайся. Пахом кличет. Печь остыла, пора смотреть.