Книга Речной Князь. Книга 2, страница 70 – Тимофей Афаэль

Пока парни пялились на добычу, я вытащил из-за пазухи кусок толстой пеньковой веревки, локтя в три длиной, и бросил в еще теплые остатки мутного навара на дне корыта.

— А это на кой-ляд? — не понял Бес.

— Огневик, — коротко ответил я, утапливая пеньку палкой. — Нажрется соли, высохнет, и хрен её какой ветер задует. Будет тлеть ровно, медленно и жарко. Без неё наш громовой горшок так простым горшком и останется.

Я вытащил мокрую веревку и повесил сушиться на ветку. Курам на смех, конечно, но я-то знал, на что она способна.

— Ну что, бродяги, — я поднялся, отряхивая колени от песка. — Половина дела сделана. Гнус, бери топор, чеши к воде и руби сушняк. Иву или ольху. Будем легкий уголь жечь.

Гнус тяжело вздохнул, но спорить не посмел и уволокся в заросли.

Пока селитра сохла на ветру, мы запалили второй костер. Ветки пережигали под слоем дерна, без доступа воздуха. Уголь вышел на загляденье — черный, невесомый, рассыпающийся в пыль от малейшего нажима.

Бес тем временем подкатил бочонок. Выбил крышку, и над косой поплыл тошнотворный запах серы.

— Ну и смердятина, — он с отвращением сплюнул в песок. — Кормчий, ты точно ведаешь, чего творишь?

— Ведаю. Тащи ступки и песты.

Ступки мы приволокли заранее, так что вскоре всё было готово к замесу.

— А теперь слушайте в оба, — я навис над ними, сбавив голос до страшного шепота. — Сейчас будете молоть серу и уголь. Каждый свое, не смешивая. И главное правило: толкём только деревом. Камнем нельзя, потому и ступки с пестами мы деревянные взяли. Чиркнешь случайно камнем о камень, высечешь искру — сгорим быстрее, чем успеем обгадится. Усекли?

Гнус побледнел и судорожно сглотнул:

— Усек, Кормчий. Без камней.

Бес только хмуро кивнул и взялся за пест.

Работа закипела. Гнус толок ивовые головешки — черная пыль взметнулась облаком, оседая на потных лицах, забиваясь в ноздри и глотку. Бес остервенело крошил желтые куски серы, роняя слезы от едкой химической вони. Я тем временем перетирал высохшие селитряные иглы в отдельной миске до состояния тончайшей белой пудры. Это была самая важная часть.

Солнце уже начало клониться к лесу, когда мы закончили.

— Готово, — Гнус отер лицо рукой, размазав угольную сажу в сплошную черную маску. Глаза на этом фоне блестели жутко и дико. — Дальше чего?

— Дальше — мешаем смерть.

Я поставил перед собой широкую бадью. Сыпал не мерными чашами, а на глаз, но рука не дрожала. Память из прошлой жизни услужливо вытащила из тумана обрывок старой книжной страницы. Точных долей я вслух не называл — местным эти цифры ни к чему, тут нужно понимать саму суть.

Много селитры — это дыхание взрыва. Угля поменьше — пища для огня. Серы совсем немного — для злости и того самого мгновенного жара, что сцепит их вместе. Белое, черное и желтое легли в бадью слоями. Бес и Гнус пялились не моргая.

— Воды дай, — я зачерпнул из принесенного котелка и скупо плеснул на пыль. — Только смочить. Начнешь тереть насухую — эта дрянь полыхнет прямо в руках.

Смесь потемнела, слиплась. Я запустил ладони в бадью, медленно и жестко перетирая комки. Вышла черная каша, смердящая так, что не описать словами.

— Решето.

Гнус торопливо сунул мне сито. Я зачерпнул горсть черной грязи и с силой продавил ее сквозь ячейки на расстеленную дерюгу. На ткань посыпались плотные, влажные крупинки — пороховые зерна.