Книга Речной Князь. Книга 2, страница 50 – Тимофей Афаэль

— Всё давай. И жратвы собери, — подал голос Волк, вертя в руках точильный камень. — Крупа, сухари. Сало есть?

— Сало слегка лежалое, сухари каменные, зато в котле не разлезутся, — Хромой захромал вдоль полок, сваливая добро в кучу у двери. Глаза его разгорались — барыга уже прикидывал навар.

Он бросил мешок с ячкой на пол и покосился на Беса.

— А ты, Бес, как из петли-то выскользнул? — спросил скупщик как бы невзначай. — Говорили, Изяслав тебя на цепь посадил вёслами ворочать, пока не сдохнешь.

Бес криво усмехнулся, проверяя на крепость моток верёвки.

— Цепь сгнила, Хромой, а я нет. Сам же знаешь речной закон: меньше спрашиваешь — дольше небо коптишь.

— И то верно, — покладисто согласился барыга, отводя взгляд.

Пока они препирались, я бродил вдоль дальних стеллажей, разглядывая ножи, застёжки, костяные гребни и вдруг глаз зацепился за связку цветных лент, ярких как весенние цветы на фоне всей этой серой гнили.

Я остановился. Вспомнил Зою на берегу и то, как она сунула мне свой камешек на шнурке. Этот камешек до сих пор лежал у меня за пазухой, грел грудь.

— Хромой, — окликнул я. — Ленты почём?

— Да кому они тут сдались? — отмахнулся скупщик. — Бабы ко мне не ходят, а мужикам эта радость ни к чему. Валяются с зимы. Забирай так, в довесок к холстам.

Я сгрёб ленты и сунул за пазуху, поближе к оберегу. Прихватил ещё пару резных гребешков. Глупость, наверное. Ночь на дворе, в переулке трупы стынут, руки в чужой юшке, а я девчонке гостинцы выбираю, но почему-то хотелось привезти в Гнездо хоть что-то светлое.

— Ну, что имеем, — Хромой потёр сухие ладони, оглядывая гору товара у порога. — Струмент плотницкий, два рулона парусины, лён, шерсть, жратва, верёвки да по мелочи.

Скупщик зашевелил губами, старательно загибая узловатые пальцы.

— Шесть гривен рубленого серебра, — выдал он наконец, преданно глядя на Бурилома. — Товар знатный, отдаю почитай даром, из уважения.

Волк хрипло расхохотался.

— Шесть гривен? Ты, старый, видать, с печи ударился. Это ж краденое барахло, которое у тебя крысы жрут. Тебе оно за медяк досталось!

— Так риск же какой! — возмутился Хромой, всплеснув руками. — Торг ночной, стража по пятам ходит, того и гляди нагрянет!

— Стража, которая с твоей руки жрёт? — хмыкнул Бес. — Не юродствуй, Хромой. Мы эту присказку знаем.

Барыга кисло поморщился, поняв, что на жалость надавить не вышло.

— Пять гривен и ни резаной меньше. Я тоже кушать хочу.

— Три, — как топором отрубил Бурилом.

— Три⁈ — Хромой аж задохнулся, хватаясь за грудь. — Да я за три гривны только парусину отдам! А струмент? А сало? По миру пускаете, лесные!

— Четыре, — спокойно произнёс Атаман. — Четыре гривны, и мы у тебя до рассвета оставим наши мешки и вот этот бочонок. Заберём на обратном пути. За постой доплачу.

Хромой замер. Жадность в его глазах боролась с нежеланием уступать, но четыре гривны сейчас и плата за хранение — это лучше, чем остаться с носом.

— Четыре с половиной, — тоскливо выдавил он. — Исключительно ради старой дружбы с Бесом.

— Четыре, — повторил Бурилом. — И мы ещё вернёмся к тебе. С серебром.

Скупщик сдался. Тяжело вздохнул и кивнул. Атаман отсчитал куски серебра и выложил на стол. Хромой мигом их сгрёб, и его морщинистое лицо тут же разгладилось.

Он покосился на бочонок с серой, который Волк опустил в тёмный угол.