Книга Речной Князь. Книга 1, страница 60 – Тимофей Афаэль

— Твои бы слова да богам в уши, — тяжело вздохнула Дарья. — Но ты всё одно гляди в оба. Ушкуй скоро на струю пустят, суматоха поднимется. В мутной воде всякое всплывает.

Я доскреб миску и утер губы тыльной стороной ладони.

— За упреждение спасибо, Дарья. И за харчи. Добрая еда.

— На здоровье, — она невесело усмехнулась. — Заглядывай к вечеру. Поужинаем.

Я вышел наружу, хмуро оглядывая берег. Расклад вырисовывался паршивый. Раз уж шепчутся, что Волк точит ножи, значит, развязка дышит в затылок.

Но додумать эту мысль я не успел.

Над Гнездом вдруг раскатился гудящий звон колокола. За ним второй, третий. Следом над крышами рванул зычный голос Бурилома:

— Ватага! К причалу, псы! На берег!

Я замер, напрягшись всем телом. Мимо меня, на ходу подтягивая порты, протопали двое ватажников.

— Чего там? — окликнул я одного из них, перехватывая за плечо.

— Атаман ушкуй на струю пускает! — выдохнул тот, вырываясь. — На воду идем! Обкатывать!

Я замер в предвкушении. Сейчас вся стая потащит эту здоровую лохань на самую стремнину, чтобы проверить — выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.

Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется — Бурилом порвет меня голыми руками.

Раз-два — навались! Раз-два — тяни! В черной воде не видать ни зги.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть — вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.

Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:

— А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!

Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.

На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам — Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.

На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный — рулевому на порогах зевать нельзя.

— Навалились, псы! — рявкнул Бурилом. — Отваливай!

Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.

Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.

— Мать честная… — выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. — Как пушинка идет!

— Рвет, стервец! — радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. — Даже плечо не тянет!

Еще три мощных гребка — и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.

Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.