Книга Речной Князь. Книга 1, страница 123 – Тимофей Афаэль

Щукарь покачал головой:

— Нет. Ты вообще молчал как рыба. Дичился. Смотрел волчонком. Атаман решил, что ты осторожный. Волк решил, что ты лазутчик или беглый каторжник. А я… — он усмехнулся в бороду, — я решил, что ты просто пытаешься понять, куда попал.

Я кивнул. Молчание — золото, особенно когда не знаешь правил игры.

— Почему сейчас заговорил? — Щукарь прищурился. — Мог бы и дальше молчать.

Я встретил его взгляд:

— Потому что слепой долго не живет. Я не помню, кто я был, но знаю, кто я есть сейчас. Мне нужно знать расклады, чтобы не получить нож в спину.

Щукарь медленно кивнул:

— Умно. Ты прав. Слепому здесь не место. Особенно такому, как ты.

Он встал, кряхтя, подошел к очагу, подбросил полено. Пламя весело лизнуло сухую древесину, выхватив из полумрака сети по углам. Старик вернулся на лавку, устроился поудобнее.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Что знаю — не утаю.

Я сделал глубокий вдох. Горячка боя ушла, уступив место ясности.

— Расскажи мне, старик, — начал я тихо. — Где мы? Кто эти люди? Кто такой Атаман на самом деле? И почему Волк так меня ненавидит? А ещё зачем вы меня с собой взяли тогда, когда вас на завал понесло?

Щукарь хмыкнул, откинулся на стену:

— Вопросов много. Ну, давай по порядку. Мы в «Гнезде». Это наша нора. Здесь мы живем, зимуем, чиним ушкуй, храним добро. Отсюда ходим в рейды по большой воде. Мы — «вольные люди». Ушкуйники. Живём тем, что Река даёт. Щиплем караваны, берем купцов. Такой наш промысел.

Я кивнул. Это я и так понял, но услышать подтверждение было важно.

— Атаман, — продолжил Щукарь, — наш вожак. Бурилом. Его слово — закон. Он мужик умный, тертый. Не лезет в пекло зря, как некоторые горячие головы, но и своего не упустит. Он уважает только одно — результат.

Старик ткнул в меня пальцем:

— Потому он тебя и не осаживает, хотя ведешь ты себя дерзко. Ты даешь результат. Атаман это видит.

Щукарь посмотрел на меня прямо, без тени улыбки:

— Ты провёл нас через Змеиные Зубы без единой царапины на борту. То что Крыв сделал не в счёт. Ты учуял караван ночью. Удержал ушкуй в свалке, пока они работали железом. И ты уделал Крыва — матерого головореза — один на один.

Старик снова ткнул в мою сторону узловатым пальцем:

— Атаман это видит и ценит. Уж поверь мне, Бурилом чует выгоду, как старая щука — подранка.

— А когда я подыхал в той халупе… — я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. — Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.

Он говорил жестко, рубя правду:

— Лишний рот — это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы — стал человеком. Такой закон. Обижаться на это — все равно что на зиму обижаться.

Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.

— Понятно. А Волк? — спросил я, меняя тему. — Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?

Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:

— Волк — это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора — из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас — грязью под сапогами.