Книга Речной Князь. Книга 1, страница 122 – Тимофей Афаэль

Он помолчал, слушая треск поленьев.

— Ты убрал Крыва. Это сильно. Но ты понимаешь, что Волк теперь спать не будет? Ты ему всю игру поломал. Он теперь тебя не за мусор считает, а за угрозу.

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

Щукарь подался вперед, понизив голос:

— А еще я видел, как ты это сделал. Там, в воде. Ты ведь не просто быстрый. Ты уклонялся от ударов еще до того, как он замахивался. Будто река тебе нашептывала.

Я не ответил сразу. Смотрел на пляшущие языки пламени в очаге и думал. Сейчас момент истины. Щукарь — не дурак, он видит больше других, но правду о «другом мире» он не поймет. Посчитает за одержимого или сумасшедшего. Значит, играем старую карту, но играем искренне.

Я повернулся к старику и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Я не знаю, как я это сделал. Я… старик, правда ничего не помню.

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Что значит — не помнишь? Совсем?

— Не помню, откуда я. Не помню, как сюда попал. Кто я был до этого. — Я говорил медленно, позволяя настоящей, смертельной усталости пропитать каждое слово. — В голове — только обрывки. Боль. Холод. Рёв воды и глухой удар…

Я замолчал, давая ему взвесить мои слова.

Щукарь сверлил меня взглядом. Он искал фальшь, но фальши не было — я действительно не помнил прошлого этого тела.

Наконец он медленно кивнул, принимая ответ.

— Не диво, парень, — проворчал он, откидываясь спиной к бревенчатой стене. — Река тебя крепко приложила. Головой о камень — и имя забудешь, и мать родную.

Он помолчал, глядя в огонь, словно решая, стоит ли говорить лишнее.

— Мы нашли тебя на Косе, ниже по течению. Три седьмицы назад. Ты лежал в камышах, полутрупом. Весь синий, избитый, тряпье в лохмотья.

Щукарь криво усмехнулся:

— Волк хотел тебя сразу прирезать, чтобы хлеб зря не переводил. Говорил — не жилец, только возни с тобой.

Я кивнул. Это многое объясняло. И отношение Волка, и мою конуру в самом начале.

— Но Атаман велел оставить, — продолжил Щукарь. — Сказал: «Не трогать. Если сам выкарабкается — значит, удачливый, а удача нам нужна». Тебя кинули в сарай, дали еды, воды, отварами напоили… Ну а дальше ты сам знаешь. Выжил.

— Три седьмицы… — пробормотал я.

Значит, я здесь около двадцати дней или больше. Срок небольшой, но достаточный, чтобы тело зажило, а мозг «обнулился» для новой личности. Легенда идеальная.

— Река память отшибла, — рассудительно произнес старик, — а вот руки помнят. Мастерство, оно в крови, его дубиной не выбьешь.

Он снова подался вперед, и его взгляд стал острым:

— Ты ведешь ушкуй так, будто родился с потесью в руке. Ты воду читаешь, как открытую книгу. Такому за месяц не учатся, малёк. Это годы.

Щукарь понизил голос до шепота:

— Может, ты был купеческим кормчим? Или беглым ушкуйником? А может…

Он не договорил, но я понял. «Может, ты кто похуже».

— Не знаю, — честно ответил я. — Руки делают сами. Я просто… вижу, как надо.

— Значит, Река дала тебе эти руки взамен памяти, — кивнул Щукарь. — Я верю. Вода, она должница честная: если что-то забирает, то что-то и дает.

Я смотрел на огонь, переваривая его слова. Легенда складывалась идеально. Я — человек с реки, «обнуленный», но с навыками мастера. Объяснение простое, понятное местным, и проверить его невозможно.

— Значит, я никому не говорил? — уточнил я. — О том, что не помню ничего?