Книга Речной Князь. Книга 1, страница 121 – Тимофей Афаэль

— Так он же еле стоит! — всплеснула руками Зоя, и в голосе её звякнули слёзы. — Кровь вон… Ему лежать надо!

— Цыц! — гаркнул было старик. — Ему тишина нужна…

— Отставить, — оборвал я их обоих. Голос прозвучал сипло, но твердо. Я выпрямился, загоняя боль на задворки разума, и посмотрел на Зою. Она тут же осеклась, встретив мой взгляд.

— Не надо меня хоронить, Зоя, — сказал я спокойно. — Живой я. И не такое бывало.

Я перевел взгляд на Дарью. Она смотрела внимательно. Не истерила, ждала решения.

— Дарья, — сказал я. — Щукарь дело говорит. Нам переговорить надо. С глазу на глаз. Это не ждет.

— А рана? — спросила она строго.

— Рана потерпит, а вот живот — нет, — я усмехнулся. — Сварите чего-нибудь горячего, и если одежда какая сыщется — буду благодарен. Я закончу со стариком и приду к вам. Сам приду.

Дарья кивнула. Она увидела то, что хотела: я в своем уме, на ногах и командую.

— Добро, — сказала она коротко. — Идём, Зойка. Не мешай. Слышала, что Кормчий сказал? Жрать он хочет, а не сопли твои слушать.

Она утянула упирающуюся девушку в сторону поварни. Зоя оглядывалась, но пошла.

Я выдохнул и снова кивнул Щукарю.

— Идём, старик. Теперь веди.

Щукарь хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

— Ишь ты… Оклемался. Ну, пошли, раз такой резвый.

Старик привел меня к собственной избе. Маленькая, вросшая в землю по самые окна, она выглядела как берлога одинокого зверя. Он толкнул дверь плечом, ввел меня внутрь. Пахнуло сухими травами, дегтем и старым деревом.

Щукарь усадил меня на широкую лавку, а сам захлопотал у очага. Чиркнул огнивом, раздул трут. Огонь неохотно лизнул щепу, а затем весело занялся, выхватывая из темноты пучки трав под потолком и рыболовные сети по углам. Старик достал с полки глиняный кувшин, плеснул воды в деревянную миску. Плюхнул туда же какой-то бурой жижи из пузырька — по избе поплыл резкий запах.

— Рукав закатай, — скомандовал он. — Показывай, что там у тебя. Как бы заразы не занесло.

Я, скрипя зубами, стянул мокрую, липкую ткань с левого предплечья. Зрелище было так себе. Крыв меня не достал, но рана снова закровила. Свежая корка лопнула, края разошлись, сочилась темная кровь. Щукарь осмотрел руку, поцокал языком:

— Жить будешь. Гноя нет, потому что прошлый раз обработали. Просто мясо разошлось от натуги, но если будешь так скакать и дальше — придется шить. Сколько раз уж она у тебя расходилась.

— Понял, — прохрипел я.

— Живучий ты, Малёк.

Он макнул тряпицу в вонючий раствор и без предупреждения прижал к ране. Я зашипел, выгнулся дугой. Жгло так, будто приложили раскаленное железо.

— Терпи, речник, атаманом будешь, — проворчал старик, ловко бинтуя руку сухой холстиной. — Зато гниль не пойдет, а она может, учитывая, сколько раз твоя рана расходилась. И запомни, если не дашь ей зарасти — точно подцепишь что-нибудь и сгоришь тогда в лихорадке.

Закончив с перевязкой, он сел на лавку напротив. Оперся локтями о колени, буравя меня внимательным взглядом. В полумраке избы его лицо казалось узловатым, словно старый корень.

— Ты хорошо дрался, Кормчий, — произнес он медленно. — Хитро.

Я поднял на него глаза. Голова кружилась, но взгляд старика требовал ответа.

— Спасибо, Щукарь. Ты единственный здесь, кто не ждет моей смерти.

— Может, и не жду, — усмехнулся он в усы. — Но и спину подставлять не спешу. Времена нынче такие… гнилые.